— Привет, Тэранго! — кричал Сергей. — Поднимайся к нам на борт, нам с тобой по пути!

— Я же говорил, что мы еще встретимся, — Юлий Семенович, искренне радуясь встрече, помогал принимать свертки на борт катера.

Погрузили облас, разместив его вдоль борта. Пока Василий привязывал деревянный челн веревками к лееру, геологи обнимали его, как старого друга, радостно похлопывая ладонями по плечам, спине.

— Как же ты в такую жуткую погоду на улице ночевал? — рокотал Сергей.

— Это же просто невозможно, — удивлялся Юлий Семенович.

— Что ж тут невозможного? — в свою очередь удивился Тэранго. — Если у человека есть одежда и огонь, он не замерзнет.

— Так-то оно так, но все равно под крышей да у печки веселее, — возразил подключившийся к разговору Дамир.

— Печку с собой в обласе не увезешь… А погода бывает разной, какая дана, такой и нужно радоваться. Погоду не изменишь, к ней только приладиться можно, — рассуждал Тэранго.

— Ну ладно, днем еще можно как-то согреться, а ночью?… Это же просто мрак, — Дамир искренне удивлялся стойкости Тэранго.

— И ночь не хуже дня, она тоже нужна человеку и всему живому. Нам всегда старики говорили: «Радуйся дню, радуйся ночи, радуйся солнцу и дождю радуйся тоже», — ответил Тэранго.

Тэранго был рад встрече с этими искренними доброжелательными людьми, он был рад возможности отдохнуть от надоевшего навязчивого кострового дыма, крутившегося собачьим хвостом с утра до вечера на сыром берегу. Он мог, наконец, обсушиться: у костра в снежную погоду одежда не сушится, а, наоборот, только увлажняется от таяния падающего снега. Катер подвернулся как нельзя кстати.

В кубрике топилась печка, распространяя тепло, кипел, противно повизгивая, чайник.

— Сегодня уже не так визжит, — Василий кивнул в сторону чайника, — значит, погода все же наладится.

Он охотничьим ножом открыл тушенку, поставил рядом с чайником на печку.

— Да, эта примета верная, — подтвердил Тэранго. — Чайник пищит обычно к непогоде, а огонь трещит к плохим новостям. — Тэранго почему-то вспомнил, как вспыхивал огонь после похорон старого Кути, когда Устина забыла провести очищающий обряд окуривания.

— Печка у нас сегодня горит спокойно — не дымит, не искрит, — вставил свое слово Дамир, — сегодня я костровой.

Он достал кружки с самодельной полки.

— Это хорошо, когда огонь горит спокойно, это хорошо, что не искрит, — сказал задумчиво Тэранго.

Подсели к столу Сергей с Юлием Семеновичем. Чайные кружки на маленьком столике, крепко привинченном к полу, выстроившиеся в ряд, кусковой сахар в глубокой тарелке направляли мысли в сторону легкую и приятную. И беседа завязалась как-то непринужденно. Тэранго рассказывал о своей жизни в тундре, об обычаях и традициях своего народа, о своем друге, который недавно переселился в нижний мир, о том, что сейчас идет самый главный месяц для оленеводов.

Его попутчики коротко поведали о своих планах. Оказалось, что его новые друзья направлялись в Тольку, где нужно забрать одного человека и оставить там груз, который потом понадобится.

— Наши исследования по поиску нефти и газа будут продолжены, и это оборудование пригодится, — пояснил Юлий Семенович.

— Значит, уже и у нас ищете, — с тревожностью констатировал Тэранго.

Он почему-то в этот миг подумал о своем старом добром друге Мырте, о том, как сейчас будут доставлять почту, и о том, что не зря все чаще летают вертолеты недалеко от их чумов.

— Почему же ищем? Уже нашли газ. Уже бурить начали, — голос Сергея источал твердость человека, уверенного в своей правоте.

Он достал карту и указал места, обозначенные красными флажками.

— Вот где флажки — это будущие месторождения, — Сергей явно гордился тем, что и его бригада приложила к этому, как он считал, доброму делу руку.

— Все в красном, — сказал Тэранго. — Так земли для оленей не останется.

— Останется, — оптимистично ответил Сергей. — Земли всем хватит.

Конечно, Тэранго встревожили планы геологов-сейсмиков. Карта с рассыпанными по зеленому полю красными флажками лежала на столе, примагничивая его взор. Капельки крови, как ему сейчас казалось, разбрызганные по его тундре, по тайге, будили в душе смятение и отзывались тихой грустью и тревогой, грустью по чему-то если не утраченному, то, несомненно, подвергаемому опасности. Он провел по карте рукой, посмотрел на ладонь, но крови на руке не было. Думы увели его от разговора, продолжавшегося за столом, но, как ему показалось, никто этого не заметил.

— Мир устроен так, что людям нужно много газа и нефти, — услышал он голос Сергея.

— Ты так говоришь, будто не сами люди устраивают этот мир, — возразил Тэранго.

— Да, но мир уже таков, каков есть. Большинство людей на земле нуждаются в источниках энергии, люди хотят жить лучше, их потребности растут, — вступил в разговор Юлий Семенович.

— Люди становятся жаднее? — спросил Тэранго.

Юлий Семенович хотел возразить или даже пуститься в полемический спор, что, дескать, вектор развития человечества направлен на улучшение качества жизни, а удовлетворение потребностей как раз и является неким мерилом этого самого качества… И что это не имеет ничего общего с жадностью… И что это неизбежное стремление человека к прогрессу… Так он хотел сказать, так он думал возразить. «А зачем?» — вдруг спросил себя Юлий Семенович. Жадность! Жадность! Его обескуражили простота и лаконичность, выраженные в такой простой и — что тут возражать — справедливой формуле. Как он прав!

— Да, люди становятся жаднее в своем стремлении обладать все большими и большими богатствами, чтобы в большей мере удовлетворять свои потребности, — согласился он с Тэранго.

— Но ведь жадность наказуема. Разве люди этого не знают? — Тэранго пристально посмотрел в глаза Юлия Семеновича.

— Люди об этом не думают. Кто их накажет? У кого больше денег, тот лучше защищен. Так они думают, — подключился к спору Сергей.

Тэранго отвернулся от собеседников, устремив свой взор в круглый иллюминатор. После возникшей паузы сказал хрипловатым тихим голосом:

— Я знал одного очень сильного и удачливого охотника, звали его Майма Нгокатэтто. Духи нашей земли наказали его за то, что излишне много хотел он добыть диких оленей.

И Тэранго повел свой рассказ тихо, но каждое слово ловилось ушами слушателей, трогая души; уже не слышно гула двигателя, уже смолкла бесконечная музыка шелестящей воды в круглом иллюминаторе; его слова впитывались в кожу, лица