Поверх палаток рабочие раскатали рубероид. Палатка на четырех человек имела сплошные нары, у входа ставилась печь из бочки. Зимовать можно. Много народу в палатках не расселишь. Колымчане знают цену теплу в бараке во время стужи и усердному дежурному истопнику. О гибели Курилки стали забывать. На смену Кутузову приехал молодой взрывник Чирилов. За присказку «все поникаем» сразу дали ему прозвище «Чикалка». За мной закрепилось имя Ромка. Постоянно в тельняшке, гривастый, с широкой мастеровой лентой через лоб, чтобы пот не заливал глаза при работе, я всегда говорил, когда заканчивал дело: «Ша, Ромы!» Заходил в палатку к рабочим, приветливо поднимал правую ладонь и здоровался: «Привет, Ромы!» Даже Вадим Антонович Берчинский забыл мое настоящее имя, звал по-свойски Ромкой. Мне это имя нравилось. Но была и другая тайна: боль утраты осталась в другом человеке, обманывал себя. Ромка эту боль не знает, не должен испытывать. Так, путем самообмана, привык к мысли жить ожиданием.

Таня Ержинская сошлась на выброске с Сашкой казанским. Студент высокий и худой, как глиста. Вялый в делах, шустрым оказался до женской ласки. Мне вроде и дела нет. Но обозлился на Таню. Вида не подавал. Сашка за неосторожное слово получил однажды от меня кулаком в нос. Едва нас разняли. Своей кровью он мне весь тельник умазал.

— Пока кровь не засохла, снимай, постираю! — потребовала Машенька Кулагина.

Я подружился с Володей Кулагиным, который работал горным мастером до подрыва Курилки. Брал для охоты у Володи карабин. Правда, так ни одной козы не добыл. Но бегал по горам оленем. Машенька относилась ко мне как сестра. С Володей они окончили Томский университет, приехали в Хасын работать по распределению. Володя Кулагин из горных мастеров был переведен в геологи участка. Спас горного мастера от суда отъезд в Хасын за аммонитом. Машину с взрывчаткой надо сопровождать. Рабочие вышли на канавы и шурфы по своему почину. Разобралось следствие.

Я часто заходил на чай в палатку к геологам Кулагиным. Дневалила у Машеньки и Таня. После мордобоя Сашка теперь не таскался за ней хвостом. Да и видимость их связи стала незаметной. Со мной она при встречах шмыгала носом, фыркала, воротила лицо в сторону. Не здоровалась. Таня Ержинская поняла причину моей ревности. По молодости лет я не осознавал, что она — женщина зрелая, в самой охоте. И я ей отказал. Выход в таких случаях для полевых холостячек — студенты, которые каждый год разные. В итоге все равно кто-то да и женился.

Утром завтракал в зимовье, до вечера уходил на работу. Еду готовил сам, на растительном масле жарил из пресного теста ландорики вместо хлеба. Аган к августу обезрыбил, хариус скатился в главную долину большой реки. Река уходит к Охотскому побережью, где и впадает в море. В августе лосось прет на нерест. Чируха привез горбушу в мешках, пересыпанную крупной солью.

За Верхне-Аганской разведкой закрепили «краба». Трехосный ЗИЛ-157 подходил для бездорожья. Взрывные работы велись в амфитеатре древнего вулкана, подъем в цирк пробил отвалом бульдозер. Бульдозер таскал «пену» с грузом наверх. По долине «краб» привозил взрывчатку в ящиках, солярку в бочках для бульдозера, который держали на горных работах. Шофером был Генка Чирков. Родился он в Хасыне. Родители его — геологи послевоенного призыва. Звали Генку в мастерских и в гараже Чирухой.

— Привет, Рома! — Чирухе понравилось мое зимовье. Он частенько останавливался у меня чаевничать. И всегда уезжал домой в поселок Хасын.

Чируха видел меня с кулагинским карабином, с любопытством всматривался в глаза, допытывался:

— Рома! А медведя не струсишь?

— А чего его боятся? С карабином и дурак не струсит.

— Это точно, — подтвердил Чируха.

— Слушай, у мостка на тридцатом километре на Теньке сенокосчики стоят. Подвозил их за харчами до Новой Палатки. Медведи совсем обнаглели. Сейчас сенокосчиков нет, давай поставим в их шалаше петлю. Я договорился с ними. Горбуши из бочек соленой возьмем, раскидаем в шалаше. Обязательно припрется мишка.

Ставить петли на медведей я не обучен. Карабин Кулагин даст на охоту.

— Из чего петлю-то? Любую проволоку порвет зверюга, — рассудил предложение Чирухи.

— Петля из троса выдержит медведя. На дизеле у тебя заземление тросиком.

Дробить штуфные пробы временно прекратили. Кончились мешочки с пробами. Берчинский разрешил съездить с Чирухой на охоту. Я не стал ставить в известность начальника, что снимаю заземление с электростанции. Володя Кулагин дал мне десять патронов к карабину, все, что у него осталось.

До устья Агана лесная дорога идет по старым вырубкам, места открытые, голубики море, брусника стелется. Маслят хоть косой коси. Такое богатство подножного корма спасало зеков «Дальстроя» от цинги весной. Валили лес и выгрызали мерзлую бруснику из-под снега. Чируха просвещал меня, пока ехали до шалаша сенокосчиков. Отсюда тенькинская трасса резко забирала влево и полого тянулась к перевалу, который был совсем рядом.

Медведей мы увидели сразу.

— Вон они, — рявкнул я и на ходу выпрыгнул из кабины.

— Ромка! Куда ты? Ушли они, — услышал вслед.

Я рванул через густые кущи стелющегося стланика. Выскочил на открытое место террасы. Медведица и сеголеток спокойно удалялись по краю склона к верховьям соседнего распадка. Думать некогда. Первым выстрелом остановил медведицу. Сеголеток сделал круг возле медведицы. Вторым выстрелом убил его.

— Чируха! Попал!

Медведица поднялась и тяжело пошла вниз от склона. Я бросился ей наперерез. По запарке карабин не перезарядил.

Она сошла в распадок, который сплошь был в зарослях кедрового стланика. По центру распадка, вдоль ручья, высокие кроны сходились с разных берегов над умятой медведями тропой. Пока я присматривался, появилась медведица. Она неотвратимо шла на меня. Вскинул карабин. Нет выстрела. Растерялся. И не поверил сам, как мог выпрыгнуть из распадка задом на крутую бровку за стлаником. Там я сообразил перезарядить карабин. Макушки кедрового стланика шевелились, это, задевая деревья, шла раненая медведица. Метров сто прошла, выбралась на открытое место в верховьях. В гору ей не уйти, пойдет по склону от меня. Прицелился — промазал. Открыл канонаду. Попал в голову. Как шла, так и уткнулась в могучие лапы мордой. Сижу и соображаю, что делать. На канонаду примчался Чируха.

— Рома, завалил?

— Обоих.

— Врешь.

— Вон, — указал в сторону склона сопки на неподвижного сеголетка. — А медведица за стлаником лежит.

— Да-а, — протянул Чируха. — Вдвоем мы их с тобой не погрузим. Надо ехать за бригадой плотников.

Закурили. Меня трясла лихорадка от пережитого бешеного чувства первобытного охотника. Чирухе я не стал рассказывать, будто кто