Караулить пасеку, собирать пчёл, которые роились время от времени, гулять по лесу и по весёлым полянам было приятно, однако с наступлением жатвы Халим покинул пасеку, и снова вместе со всеми стал ходить в поле. Нелегко прерывать сладкий утренний сон и целый день под горячими лучами солнца резать серпом рожь, которой, казалось, не было конца и края, вязать снопы, и всё же это была не столь грубая работа, как пахота. Халим справлялся с ней вполне. Тяжело было по утрам, когда, не выспавшись, он поднимался ни свет, ни заря, наскоро сполоснув лицо, выходил из дома и садился в телегу. Так и подмывало поругаться с кем-нибудь из сидевших в ней, особенно со старшим братом, который не упускал случая подтрунить над ним. Однако утренняя свежесть, зелёные дали, открывавшиеся со всех сторон, успокаивали и постепенно разгоняли его угрюмость. Знойный ветер в разгар дня, высушивающий губы, немилосердное солнце, обжигающее спину, вновь и вновь напоминали о прохладных уголках медресе, хотелось сегодня же, сию же минуту бросить всё и уехать в город. Но день проходил за днём, солнце то пряталось за горизонт, то с утра вновь взбиралось на небо, а Халим всё продолжал ездить в поле. Однообразное течение жизни порой становилось невыносимо, да и на работе порядком доставалось, но приходилось терпеть. Время между тем не стояло на месте, и чем больше уходило дней, тем заметнее меняло свой облик поле – узких полос несжатой ржи становилось всё меньше; украшая золотистую стерню, множилось число аккуратных копен.
Но вот и жатва кончилась. Половину урожая свезли на тока. Там молотили хлеба цепами, сбивали с колосьев зерно. Едва справились с этим, как пришла пора пахать землю под озимые. А там подоспела жатва яровых. Халим участвовал в крестьянских работах, принимая их необходимость, неизбежность так же, как принимал необходимость и неизбежность пятикратного намаза. Однако в этот раз деревенская жизнь утомляла его больше, чем когда-либо; до смерти надоело два месяца подряд ходить в поле, он просто изнемогал от грязной нескончаемой работы, когда пыль въедается в кожу и одежду, вызывая отвращение. Он всей душой желал сбежать из аула, чтобы никогда больше сюда не возвращаться. Медресе теперь казалось ему раем. Не дожидаясь конца жатвы яровых, он, придумав какой-то предлог, уехал в медресе раньше времени.
Не прошло и двух недель, как он, с двумя другими шакирдами – «Гакаид»-ханом и «Салим»-ханом – стал готовиться к поездке в дальнее медресе на диспут. Халим давно ждал такого случая: после встречи с приезжими шакирдами ему стало казаться, что на свете нет занятия более увлекательного, чем участие в подобных состязаниях, и с радостью взялся за дело. Поскольку тройке предстояло схватиться с целым медресе, хальфы принялись готовить шакирдов, вдалбливая в их головы ответы, возражения и опровержения на ту или иную тему, принимая во внимание возможные противоречия. На подготовку ушло недели две. Поскольку хазрата не было дома, отпрашиваться не было нужды. У одного мещанина наняли на неделю лошадь с телегой, сложили в котомки пару свежих рубах, штанов, позаимствовали у приятелей ичиги с калошами, джиляны поприличней, вооружились книгами «Кази», «Гакаид», «Шамсия», «Габдельхаким».
И вот шакирды уже в пути.
21
Едва лошадь остановилась возле довольно большого, аккуратно сложенного дома, как один из шакирдов открыл ворота и, просунув в них голову, громко крикнул:
– Ассаламмегалейкум! – приветствуя хозяев.
В доме, состоящем из двух изб, соединённых просторными сенями, поднялась суматоха. В окнах сгрудились какие-то тени. Занавески чуть-чуть раздвинулись, оставив небольшой просвет. Цветы в горшках пришли в движение. В дверях звякнул замок, это один из шакирдов прошёл в дом. Дверь в горницу отворилась, и на пороге показался хазрат, человек лет пятидесяти с аккуратно подстриженной бородкой, в халате из азиатского шёлка и башмаках на босу ногу. Шакирд и поздороваться не успел, как хозяин засыпал его вопросами:
– Шакирд? Откуда? А те, что за воротами, – товарищи твои? Что ж, входи! Добро пожаловать!
Он вышел во двор и остановился, размышляя, что надо сделать раньше – позвать оставшихся у ворот в дом, или распорядиться насчёт самовара.
– Остазбике! – крикнул он, наконец, жене, – поставьте шакирдам самовар, – а сам пошёл открывать ворота с таким видом, словно приятнее занятия быть не могло. Шакирды, не ожидавшие столь радушного приёма, были несколько смущены.
– Входите же, входите, гости, посланные нам Аллахом! На диспут, стало быть, приехали? Так вы, говорите, из города к нам? – начал он свои расспросы и добавил, взглянув на лошадь: – Распрягут, не волнуйтесь! Так как же прикажете звать вас? – он спросил каждого, как его зовут, и, повернувшись к соседнему дому, закричал: – Сосед! Сосед! Ахметжан!
В ответ откуда-то послышалось:
– Ассаламегалейкум! – и показался старик.
– Вот, лошадь шакирдов распрячь надо. Смотри же, хорошо ухаживай за ней!
Старик, казалось, не слушал хазрата. Ни слова не говоря, он подошёл к шакирдам и каждому пожал руки, повторяя:
– Ассаламегалейкум!
Маленький сын хазрата, натягивая на ходу короткий лёгкий казакин поверх рубашки и штанов, вынес из дома большой медный кумган с водой.
– Умойтесь, шакирды! Сынок, принеси ещё один кумган! – сказал хазрат.
Сняв запылившиеся в дороге каляпуши, гости принялись умываться. Сосед тем временем повёл лошадь к себе во двор и принялся распрягать её. Шакирды умылись прозрачной холодной водой, обсушились белоснежными полотенцами.
– Ну, а теперь прошу в дом! Приятного вам отдыха в нашем доме, мулла Галим, мулла Мухаммадсафа и мулла Халим! Проходите, проходите, вы – наши гости. Говорят, тот, кто стремится ко многим знаниям, есть ангел на земле, – говорил он, пропуская шакирдов впереди себя.
– Нет, нет, хазрат, – запротестовали те, – так невежливо, так нельзя!
– Ну, хорошо, будь по-вашему, – согласился он и, пройдя вперёд, толкнул дверь.
Вошли в чистую опрятную комнату. Полы застланы дорогими паласами, на подоконниках горшки с бальзамином, петушиным гребешком, плющом, шафраном, в углу добротный шкаф с фарфоровой посудой, на сундуке гора подушек.
– Что ж, – сказал хазрат, – прошу садиться! – и указал на саке, где всё было приготовлено к чаю.
Пока шакирды рассаживались, хозяин обратился к жене, которая была за перегородкой: – Остазбике, поторопись с самоваром. Шакирды, думаю, проголодались, поесть чего-нибудь принесите!
Было слышно, как где-то рядом загремели посудой, открывались и закрывались двери. Что-то зашипело в разогретом масле, и запахло яичницей. В дверь постучали. Хазрат живо встал, принёс самовар и принялся заваривать чай. Он отбросил салфетку, прикрывавшую тарелку с пшеничным хлебом, убрал крышки с маслёнки и вазочки с мёдом.
– Ешьте, шакирды. Ешьте! Бисмиллахир-рахмани-рахим!
С этими словами он взял кусок
