Солнце поднялось высоко. Пахари, орудуя сохами, постепенно закрашивали ярко зелёное поле в чёрный цвет, расчерчивали его лоскутами. Люди порой подбадривали лошадей, кричали: «Хайт! Хайт! Пошла!» – наполняя окружающий мир жизнью. Солнце между тем распалялось. Халиму хотелось пить, он чувствовал, как начало ломить руки.

Настало время завтрака. Ели катык с хлебом. Такая еда казалась здесь вкуснее плова в медресе, ароматного супа, который варили во время пикника, лучше балиша, что подают в богатых домах. Но после еды Халим ощутил во всём теле тяжесть, казалось, всё его существо бунтует против того, чтобы продолжать работу. Стараясь скрыть от брата усталость, он взялся за гужи. А солнце становилось всё злее и злее, словно задумало вобрать в себя весь жар лета и обрушить на людей. Видно, ему не нравилась строптивость Халима. Заняв сторону старшего брата, оно решило наказать упрямца, зажарить его заживо, сжечь, превратить в головёшку. Губы Халима спеклись, горло высохло, пить хотелось так, словно он попал в ад. Во время обеда не мог глотать еду, пил только айран, ставший на солнце горячим; на варёные яйца даже смотреть было больно, а хлебный мякиш с катыком смог проглотить лишь после того, как долго пережёвывал во рту. Всё его тело обмякло, руки и ноги отказывались подчиняться. Он лёг под телегу и уснул. Однако брат вскоре разбудил его, прервав сладкий сон. Халим представил себе, как снова в этот нестерпимо знойный день, похожий на адское пекло, будет ходить за сохой, которую Аллах, как видно, разгневавшись за что-то на детей Адама, придумал им в наказание. Захотелось разнести ненавистную соху в щепки вместе со всеми сохами, какие есть на свете, и избавить себе подобных от страшной пытки. Он добрёл до лошади, с великим трудом передвигая своё измученное тело, которое, казалось, было избито, измочалено, и погнал лошадь: «Пошла!». Халим чувствовал себя самым несчастным человеком на свете. Показалось овечье стадо, а за ним пастух. Он сел на берегу красивого озера, которое сверкало невдалеке, и заиграл на тростниковом курае. Халим от души позавидовал этому человеку – ведь ему не надо было взрыхлять землю ненавистной сохой и непослушной лошадью, превращая весёлое зелёное поле в мрачную черноту. Как ему хотелось оказаться на месте пастуха, который мог себе позволить сидеть возле усыпанного блёстками, отороченного сочной зеленью озера и не волочиться за лошадью, вцепившись в проклятую соху. Это ли не самое большое счастье, самая большая радость на свете!

– Ах, мне бы на место этого пастуха! – невольно воскликнул он.

Брат, который шёл сажени на две впереди, услышал его.

– Что ты говоришь! Аллах да убережёт тебя от этого! Ведь он гол, как сокол! Нет у него ни дома, ни хозяйства, ходит по домам, да и кормится, где придётся! И это, по-твоему, счастье?!

Халим промолчал.

– А ну, шевелись, скотина! – прикрикнул он на лошадь.

Однако мысль о пастухе не оставляла его.

Солнце по-прежнему пекло немилосердно. В горле опять пересохло. Шагать не было сил.

Наконец начало вечереть. Вместо того, чтобы помогать лошади, Халим сам повис на ней. От натуги животное покрылось испариной. Брат, увидев это, закричал:

– Приподнимай маленько соху-то!

Халим напряг силы и одну борозду прошёл, как положено, но после всё пошло по-прежнему.

Солнце опустилось совсем низко. Мужики поленивее, а также те, кто завершил работу на своей делянке, стали не спеша уходить с поля. Брат Халима, дойдя до конца борозды, громко крикнул: «Ту-у!» Его кобыла вздрогнула, поиграв каждой мышцей, и потянулась, как бы желая сбросить с себя усталость.

Лошадей распрягли. Братья, сунув под мышку побелевшие от долгого потребления отвалы, отправились домой. Все, кто был в поле, ехали домой верхом, их отвалы тут и там поблёскивали в лучах солнца, точно перемигивались с ним, прощаясь до утра. Повеяло вечерней свежестью. Птицы, ожив, завели свои хоры. Снова запахло цветущими травами. Халим погнал лошадь скорей. А вот и аул, и дом родной. Брат, крикнув: «Ту-у!», ловко соскочил на землю. Халим хотел было так же красиво спрыгнуть с коня, опершись на хребет лошади, но руки не слушались его, и он неуклюже скатился на землю, едва удержавшись на ногах. Пытаясь достать выпавший отвал, он вдруг обнаружил, что руки его не гнутся в локтях, словно у него не было локтевых суставов – не руки, а коромысло какое-то! Он крепился изо всех сил, чтобы брат, работавший на прополке, ничего не заметил.

Хотя язык его на вопрос: «Ну, как дела?!» – сумел промямлить: «Хорошо», – руки предательски торчали в стороны. Ни поднять, ни опустить их он не мог. За чаем и во время ужина лучше не стало. Лишь после бани, приготовленной матерью, где он долго потел, руки немного обмякли. Халим растирал их, сколько хватило сил, пока не перестали торчать. Попив чаю, он лёг спать. Но страх, что завтра снова придётся идти в поле, не давал уснуть. Однако усталость была так безмерна, что даже горькие мысли не могли стать помехой для сна. Халим не заметил, как мертвецкий сон сковал его, он будто провалился в тёмную бездонную пропасть.

Халима разбудило солнце, тянувшее к нему лучи сквозь прорехи, оставшиеся в завешенных одеялами и джилянами окнах. Он не мог понять, сколько теперь времени, а когда вышел из комнаты, узнал, что уже девять часов. Выходит, все давно уже ушли на работу.

Халим был счастлив, что остался дома и поклялся, что к сохе больше никогда в жизни и близко не подойдёт. Сев на саке, на котором шумел самовар, он принялся пить чай с горячими блинами, которые испекла для него мать. За окнами сиял летний день, и жизнь снова казалась чудесной.

– Отец сам пошёл нынче на прополку, – сказала мать. – Ты больше не будешь ходить на работу, разве что на пасеку заглянешь, узнать, как там дела.

Слова её были для Халима всё равно, что амнистия для осуждённого на вечную каторгу! Он был так счастлив, что побежал на пасеку без промедления.

По дороге рожь приветливо кивала ему колосьями. Лес встретил разноголосым гомоном птиц, радуясь его удаче. Пчёлы, казалось, специально для него жужжали свои песни. Улыбчивое солнце сегодня ласкало, нежило, целовало его.

20