Я дернулся, как от пощечины.

— Переменит? Ну спасибо! Скажи ей, мама… Впрочем, дело не в Лиле, конечно…

— В чем же? Ведь ты во всем согласился со мной?

— Да, согласился, но, понимаешь, цирк — это… да нет, не могу я уйти из цирка.

— Ты просто упрям.

— Да нет же! Пойми, мама, не могу, не могу!

И она, видно, поняла: не простое упрямство, а что-то большее удерживает меня в цирке, и это «что-то» она не в силах побороть.

Она встала с места, схватила со стола сумочку и почти выбежала из номера.

— Мама! — крикнул ей вслед. — Мама, выслушай же!..

Она не вернулась. Аля ликовала.

— Молодец, Глеб! Ты настоящий парень!

Неподдельное счастье светилось в ее глазах. Чему она так обрадовалась? Патриотка цирка? Да не только это, она просто товарищ…

— Ну, все! — Алька возбужденно ходила по номеру, размахивая руками. — Теперь я спокойна. — И вдруг спохватилась: — А ты, Глеб, спи, отсыпайся…

Махнула мне рукой и вышла из номера.

Мне было не до сна. Я встал, механически оделся, умылся, причесался. Решил позавтракать. С трудом разжевал бутерброд с сыром, кусок застрял в горле. Хлебнул из стакана ситро. Ужасное сочетание!

Вышел на улицу. Шел в каком-то забытьи. Невольно забрел в те места, где когда-то гулял с Лилей.

Спустился по бульвару к площади Ногина — здесь мы сидели на бульварной скамейке и смеялись, глядя, как отчаянно дрались воробьи, растаскивая хлебную корку. Медленно брел по Китайскому проезду — здесь покупали мороженое. На маленьких круглых вафлях были выдавлены имена: «Коля», «Зина», «Нина»… Мороженщик давал выбирать, но ни разу ни Лили, ни Глеба на вафлях не оказалось. На зубах вкусно хрустели и «Нина», и «Зина», а Лилька кричала: «Ой, Глеб, у тебя больше!» И мы менялись мороженым. Плелся но набережной — здесь у перил мы стояли и бросали в Москву-реку мелкие камешки, стараясь попасть в проплывавшие мимо щепки. Каждый промах вызывал неудержимый смех. Забавляло все: бежавшая мимо собака, свист милиционера на мосту, черные пароходные трубы Могэса…

Долго стоял, облокотившись на перила набережной, смотрел в воду, словно надеялся рядом со своим колеблющимся отражением увидеть другое…

Вечером пришел в цирк в обычное время. С удивлением посмотрел вокруг. Кулисы цирка… Обыкновенная конюшня с острым запахом лошадиного пота. Какая уж тут романтика!

В гримировочной охватило смятение. Гигантские ручные часы, аршинные английские булавки… какая нелепость, какое дурачество!

А мои репризы? Вот хотя бы та, с огромным перочинным ножом и пинком от униформиста. А «экспромты»? Бесчисленные спотыкания и каскады лицом в опилки. Поднимаясь, никогда не забываю захватить незаметно горсть опилок, чтобы, приставив руку к лицу, высыпать опилки, будто из носа. Очаровательные шутки!

Еще вчера боготворил костюм Чаплина, сейчас надевал его почти с отвращением.

За кулисами все было по-старому, та же суета униформистов, те же приветливые улыбки товарищей, но сам я был совсем не тот. С ужасом думал: весь вечер должен постыдно валять дурака.

А время шло. Уже раздались первые аплодисменты, выступила Аля Воронкова. Пора выходить. Нужно немедленно, сию же минуту, «войти в образ», превратиться в веселого, бойкого, смешного человека. Сделал над собой усилие, исказил лицо неестественной улыбкой.

Зрительный зал при виде знакомой фигуры Чаплина разразился аплодисментами. Сделал еще одно усилие, оседлал тросточку, стал пародировать наездницу. Десятки раз проделывал это раньше с удовольствием, веря в остроумие репризы. Теперь этой веры не было. Стыд, жгучий, нестерпимый, вязал по рукам и ногам. Реприза провалилась.

Провалилась реприза и во второй паузе. Не клеилось и дальше. В конце концов махнул рукой и остаток представления провел сидя на барьере, в качестве безучастного зрителя.

— Что с тобой? Захворал, что ли? — спрашивали товарищи.

— Да, нездоровится мне, — подтверждал я.

⠀⠀

21

«Нездоровилось» мне и на другой день, и на третий… Болтался на манеже как неприкаянный и почти не вызывал смеха.

Моральный шок… Но не пора ли очнуться? Друзья-техникумовцы смотрели на меня с сожалением и даже с обидой. Алька страдала. А инспектор манежа пригласил к себе в гардеробную. Он сидел за письменным столом и, сбычившись, смотрел на меня.

— Ну так как, Чаплин, будем работать или отсиживаться на барьере?

Что я мог сказать ему?

На другое же утро выбрался за город. Сошел с поезда на неизвестной мне станции и через десять минут ходьбы очутился в каком-то подмосковном лесу.

День солнечный. Вокруг ни души. Я вдыхал знакомый пьянящий запах хвои, бродил между высоких строгих сосен. Природа, безмятежно спокойная, мудрая, умиротворяла. Все городские заботы вдруг отлетели, казались мелкими, ничтожными.

Я вышел на полянку, залитую солнцем. Ах, как захотелось поваляться, понежиться в высокой траве! И я лег. Лежал, вдыхал густой запах травы, смотрел в бесконечную голубизну неба и старался ни о чем не думать, только слушать тишину природы…

Но тишины не было. Где-то в ветвях перекликались и перепархивали птицы, по травинкам вверх и вниз сновали муравьи, ползали божьи коровки и еще какие-то незнакомые букашки, над головой трещали кузнечики и стрекозы. Трава шуршала, шевелилась, наполненная удивительными звуками. Всюду кипучая, неустанная деятельность. Закон жизни: хочешь жить — действуй!

И снова нахлынули «городские» заботы. Как мне-то жить дальше? Как действовать? Наверное, как-то по-новому. По-старому уже не могу. А как по-новому, не знаю… Бросить цирк? Тоже не могу. Я не солгал маме. Не могу без радости творчества, поисков, находок и даже без огорчений от неудач. Не могу без яркого света прожекторов, без смеха зрителей, без их аплодисментов. Ведь они любили меня. Я же видел, я это чувствовал. И седые интеллигенты, возможно профессора или даже академики, смеялись как дети.

Неужели неправа мама? Может, слишком придирчива к профессии сына? Как всякая мать… Да, шутки клоуна грубоваты. Ну и что? Такова природа цирка.

И все же сердце матери… Его не обманешь. Тут что-то не так…

Вдруг вспомнил слова Кольки Зайкова — прав Эразм Роттердамский: толпа обожает дураков. Вот и седовласые интеллигенты обожали меня. А спросить бы их в тот момент: не хотите ли вы, почтенные, чтобы ваш сын стал обожаемым клоуном? Среагировали бы, как мой отец. Выходит, обожать — еще не значит уважать. Какой же вывод? Неужели прав мой отец: клоун — ничтожная профессия?

Да ничего подобного! Возмутительный вывод! Цирк без клоуна — не