не переносил, и тотчас же отводил движок радиоприемника на новости, предпочитая слушать диковинных политиков, не ища в них фальши. Но женское он не мог забыть, иногда даже записывал, и тут же повторял в машине, видя в зеркальце отблеск своих слез и понимая, что Чечилия Бартоли, допустим, так же недостижима, как Ira. Или даже песнопение дивы несусветной, непредставимой в красоте своего незаемного, но выращенного в чистоте голоса из «Dies Irae». Слышались там сквозь шумы и помехи неточно ловимой в автомобильном движении радиостанции: «Cum Sibilla». «Из прокофьевского «Огненного ангела» не хватало только увертюры, – думал он, – нет его ни в моих записях, которые я принес в нутро этой арендованной машины, ни в эфире, который прорывается сюда из разных стран». Бродил он по разным волнам, частотам, но нигде не слышал то, что искал.
Новые неизвестные аккорды сюиты Сальери «Морская буря», – и вот он в автомобиле перенесся из Гента в Брюгге. После «Неоконченная» Шуберта, затем «Прощальная» Гайдна. Под бравурные звуки бернстайновой оперы «Кандид» въехал он на машине в пределы Нидерландов, устремляясь дальше в Дельфт, а может, Гаагу.
Вдруг пришло от нее internet-письмо, поразившее своей протяженностью: «Ты понял, наверное об А. N., смотри мои записи дальше в папке», он тут же открыл серовато-голубую ее папку и действительно нашел ее рукописные строчки, которые и раньше видел, но не мог разобрать. Теперь он попытался все-таки понять написанное, – пробираясь через мелкий и неровный, нервный Irin почерк.
Здесь, на углу европейской игры истории и географии – Бельгии, Германии, Голландии и Франции – он потерял ее след, но обрел какую-то школярскую легкость. Не могла его даже отяжелить ее решимость двигаться к югу, в Карлсруэ, он последовал за ней и через границу к Собору Страсбургской Богоматери.
Сопрано он слышал из «Мадам Баттерфляй», тот голос: «Un bel de vedreno», а чего стоит момент, когда новая жена Пинкертона требует сына Чио-Чио-сан?
Он припоминал свои розыски музыкального магазина в одном большом немецком городе, то было, кажется, во Франкфурте. Он искал записи пленившей его по радио пианистки, но вместо магазина грамзаписей отыскал магазин музыкальных инструментов – две девушки не поняли, что он ищет, а он не понял их – и долго он смотрел сквозь стеклянные запертые двери на недоступное, но ненужное ему сейчас совсем фортепьяно, на электронное пианино «Ямаха», на котором можно было только в мечтах умчать в неведомую даль.
Нуль – единая, недробимая величина? Такая же, как бесконечность, которая представляется значком перевитого в ленте Мебиуса нуля, уробороса, змея, кусающего свой хвост, или все же скрытая потенция, так легко достижимая или проходимая, потому что ненаблюдаемая вне некоторой новой точки зрения?
Женственная философия и математика поможет нам раскрыть его и те новые теоретические инструменты, которые надо выработать в женственной философии и науке – тут он вспомнил почему-то сельскохозяйственные орудия из магазина, которые бросились ему в глаза своими формами, но также именами, а что как не новые знаки, значки, знакоформы для нуля мог бы он предложить, размножить семантику для нуля, и затем раздробить, разделить его смыслы, но чтобы они не улетали далеко, оставив новое пространство промежутка, тоннеля, сияющего входа для него и для нее – инструментов было много, но он запомнил названия лишь нескольких: мотыга радиусная, вилы копальные да коса-серп кованая с черенком. Так новые знаки, иероглифы для обозначения, казалось бы, единственного нуля могут помочь обрести множественность так необходимую, чтобы достичь наконец предел, а этого истинного нуля, но достичь не значит провалиться через этот зияющий проход сразу на другую сторону числовой оси, но – обнаружить и обрести сияние от множества дробей нуля, от новой, пока немыслимой, но истинно умосозерцательной женственной математики. Так тяга наша, стремление к женственности обретает равновесие, и обнаженный Ахиллес достигнет наконец своей черепахи-лиры, и Аполлон сыграет на ней песнь торжественную – сама черепаха станет Афиной-Аполлоном в музыке.
Так записывал он, понимая, что быстро и бегло не сможет передать все теснившиеся эти месяцы в нем чувства и не покроет своей немоты косноязычьем. «Музыка, музыка, только она одна способна передать, вобрать это все, возгреметь по всей Европе, недаром я по ней с заплечным мешком прошел, но то должна быть иная музыка – она, конечно, слышит нынешнюю музыку, как галлюцинацию в ушах, но уши созданы ею и свитые уши уже иные». «Женственное, музыка и математика – не единицы неделимого атома, но нежно делимого нуля, – вот что даст нам надежду».
Его спутники, попутчики, которых он взялся подвезти до Антверпена, не поворачивались в его сторону, – юношу он видел в зеркальце на заднем сиденье, а спутница сидела рядом, – он видел ее сияющий профиль, – правда, и тот и другой улыбались, он неожиданно для себя и слыша музыку, о которой он говорил, обнял правой рукой ее за плечо, она не сбросила его руки, но сказала ему, что им надо выходить, он остановился у первой бензоколонки, как только они въехали в Антверпен. Он ожидал, что студент и студентка в веселом, быть может, ужасе убегут от него, но они, как-то странно остановившись, переглянулись и разом склонились к нему через окна в машине, улыбаясь. Они сказали, что не все поняли по-русски, но хотели бы, чтобы он услышал их музыку, потому что она композитор, а он юный исполнитель на многих инструментах, она быстро назвала свою фамилию и сказала, что он сможет в любом магазине отыскать диск с ее композициями и их записями, она быстро произнесла свой электронный адрес, и он запомнил, но когда тронул машину, забыл, и, хотя повторял имя ее нараспев, но адрес ее не явился.
Он говорил себе: «Поздно ты бросился на розыски музыки, словесной математики, множественного радужного нуля, который предстает все ясней по мере приближения Ахиллеса к своей цели, но в результате ты совсем потерял свою цель». Подумал он даже вернуться в Москву, но не было денег на авиабилет.
13
В ожидании вестей от нее он пытался гадательно блуждать по сетям своих ассоциаций, надеясь, что они выведут его на ее след. Мог бы он что-нибудь сам написать или хотя бы сказать о романтической иронии? Вряд ли. Но он зашел в интернет в ближайшем кафе, и у него зарябило в глазах – ничего толком не открывалось – лишь система квадратиков заполнила поля текста, словно кто-то специально зашифровал от него волнующее понятие. Только одно слово или просто одно бросилось в глаза – нерусское, вероятно латинское – да, конечно же, латинское – как он мог забыть сочетание некоторых слов:
