Конечно, — отвечали другие. — В газетах ее называют Митмаяной.
- А это их главарь, — кричали третьи, завидя Максику. — Жаль, что его сразу не прикончили.
Но не все были настроены так враждебно. Женщины, одетые попроще, плакали, глядя на избитых пеонов, а какой-то студент сцепился с упитанным господином, плюнувшим в лицо Митмаяне, тот не остался в долгу и схватил юношу за лацканы пиджака. Студент не смог ответить достойно, ибо двое полицейских повисли на нем и объявили его арестованным.
Тернистый путь индейцев кончился за оградой здания полиции. Тотчас же их заперли в помещении, где за большим письменным столом с пером в руках сидел чиновник, перед ним в образцовом порядке лежали бумаги. Здесь не любили долго разговаривать. Чиновник задавал вопрос, арестованный должен был ясно и коротко ответить, остальное довершало перо, со скрипом рассыпавшее по бумаге бесчисленные буквы. Индейцы не считали нужным что-либо скрывать или выворачиваться. Да, они живьем сожгли хозяина. Это правда. Но ведь этот бандит...
- Тебя об этом не спрашивают, — сухо обрывал чиновник. — Отвечай на вопросы и не морочь мне голову.
Дошла очередь и до Митмаяны, она не пожелала только отвечать на вопросы, ей есть о чем рассказать. Почему же ее не спрашивают, с чего началось? Почему этот человек не интересуется, какие преступления совершил молодой хозяин?
- Но, папасуй, ведь он изнасиловал мою одиннадцатилетнюю дочь...
- Ты что, дура? Не понимаешь, о чем тебя спрашивают?
- ... и моя девочка умерла...
- Черт тебя подери! Отвечай на вопрос!
- Он убил моего мужа...
- Сволочь! Ты замолчишь или нет?
- Он сжег нашу хижину...
Чиновник окончательно вышел из себя и дал знак конвойному. Солдат будто только этого и дожидался — свалил индианку с ног ударом приклада, которому его обучали на деревянных чучелах вражеских солдат. Когда был допрошен последний арестованный, перед пеонами открылись ворота городской тюрьмы.
Здесь претерпевали муки дантова ада сотни мужчин и женщин. Камер не хватало. Грязные стены из необожженного кирпича кишели клопами, во всех углах раскачивалась паутина, в нос било ужасающее зловоние, гнилая крыша, казалось, вот-вот обвалится, и сквозь дыры в ней виднелись яркие звезды на темном ночном небе. Для вновь прибывших места не нашлось, их было слишком много, поэтому их, как скот, держали во дворе. Днем нещадно палило солнце, камни дышали жаром, и жители гор, привыкшие к прохладе, напрасно искали хотя бы крошечной тени, чтобы укрыться от зноя.
Начался процесс, у индейцев голова шла кругом от бессмысленных вопросов судей, прокуроров, адвокатов. Группами по пять-шесть человек обвиняемых утром и вечером под конвоем водили к следователю. Чиновник впивался в индейцев взглядом, словно хищник, выслеживающий добычу, и свирепо рычал. Индейцы дрожали, будто их и вправду готовился сожрать дикий зверь. Вопросы сыпались один за другим, как удары молота, а в ответ звучал едва слышно какой-то невразумительный лепет. Пеоны уже не решались заговаривать о преступлениях хозяина. Только Митмаяна однажды сделала слабую попытку.
- Сеньор, ньу Исику изнасиловал мою дочь...
— Это не относится к данному делу.
- Он убил моего мужа...
- Следствие этим не занимается. Тебе надлежало подать жалобу раньше.
Митмаяна вспомнила, как она ходила от адвоката к адвокату, как они с ней разговаривали, и залилась слезами.
Несмотря на скоропалительные допросы, разбирательство затягивалось. Слишком много было обвиняемых, и каждый из них должен был предстать перед всевидящими очами следствия. Местное правосудие еще никогда не сталкивалось с таким количеством преступников.
Индейцы постепенно вновь превращались в молчаливых, безропотных существ. Время для них остановилось. Казалось, они брели на ощупь по неизвестной дороге, вокруг них клубился густой, непроницаемый туман. Они совсем перестали понимать, что с ними происходит, почти не двигались и не разговаривали с другими арестованными. Только голод выводил их из этого оцепенения. Их кормили один раз в день, выдавали скудную порцию лавы. Голод мучил пеонов днем, а ночью не давал заснуть; чтобы купить хоть какой-нибудь еды, они продавали свои пончо.
Однако некоторым индейцам повезло. Многие из них были вызваны к губернатору и отпущены на свободу. Вместе с женами и детьми, под охраной солдат их погнали в наиболее глухие районы на поселение, чтобы впредь они не наносили ущерба хозяйским посевам. Среди этих счастливцев был хиляката тата Илаку.
Но матери, жены и дети оставшихся в тюрьме не имели никакой возможности повидаться с ними. Напрасно стучались они в двери полиции, их тут же хватали и тоже сажали в тюрьму.
Мама Катира и другие старухи, стоя на коленях перед губернатором, с глазами, полными горьких слез, всеми святыми заклинали его сжалиться, проявить христианское милосердие и разрешить им повидаться с узниками. Губернатор был христианином, однако слезы и мольбы могли бы тронуть его в храме, но не в служебном кабинете.
Несчастным женщинам нечего было есть и негде переночевать. Те, у кого были юбки и льихльи поновей, продали их за бесценок. Сначала индианки ночевали в галереях на Пласа де Армас, но городские власти решительно запретили это, и индианки разбрелись по окраинам. Женщин было немало, но еще больше было детей, поэтому денег, вырученных от продажи одежды, хватило ненадолго. Тогда индианки стали искать работу. Можно было заработать кусок хлеба, нанявшись в услужение к кхапахкуна. Но жительницы гор мало подходили для этой роли. Чтобы поступить служанкой в приличный дом, надо уметь поздороваться, уметь вежливо разговаривать, убирать комнаты, готовить, накрывать и подавать на стол. Поэтому не мудрено, что уже на второй или третий день индианок рассчитывали. Удержались лишь те, которые долгое время были митани у ньу Исику, научились стряпать для господ и умели угождать им, правда, все они получали гроши. Большинство же нанималось только за харчи. Нищета и голод толкали женщин на извилистые пути. Индейские дети всегда были хотя и недорогим, но ходким товаром. Если приходилось выбирать между голодом и рабством, то каждая индианка предпочитала рабство, и дети один за другим были проданы. Правда, торговля детьми строго запрещена законом, но разве кхапахкуна существуют не за тем, чтобы обходить его и приноравливать к своим интересам?
Молоденькие девушки, те, что не смогли устроиться, блуждали по грязным окраинам, спали под открытым небом, рано или поздно они начинали торговать собой. Некоторые из них попали в тайные притоны, посещаемые солдатами и ворами,
