12

– Что сказать о моем обучении писательству? – продолжал лев, – оно проходило почти одновременно с обучением письму и другой грамотности. Помню, Ira мне задала конспектировать толстейшую и скучнейшую книгу «Women, art and society», но я больше смотрел картинки – там они в основном нарисованы женщинами, и пытался им подражать рисунками. Выходило не очень хорошо, ведь я только учился держать карандаш лапой, пока мне не догадались сделать специальную перчатку на правую лапу. Мне казалось, что повторяя контуры картин, написанных женской рукой, я следую мягкости их рук и лучше понимаю их. Когда я написал первое стихотворение – правда, ужасное – Ira отнеслась к таким моим попыткам скептически, но прошел год – какое там – меньше, и я обрел, мне кажется, такую силу, что мне не хочется ей даже показывать. Я не нуждаюсь уже в оценке, – гордо сказал лев, – но лишь в том, чтобы меня слушали иногда.

– Наверное, Ira хотела, чтобы я становился ее секретарем из самой природы, так сказать, и чтобы я предстательствовал от имени ее, например, в ООН, но мне интересней и важней была судьба зверей, хотя судьба женщин в истории тоже была показательной и в чем-то сравнимой, и все же совсем иной, чем наша.

– Помню некоторые высказывания – из той ли книги? – когда художник Дюрер снисходительно и удивленно восхищался картиной восемнадцатилетней Сюзанны Хорнебут, а эта картина была продана за один флорин, но с тех пор, а когда уж это было, ни один великий художник не ценил красоту, перенесенную женщиной на картину.

– Не буду вдаваться во все подробности моего обучения и литературных успехов, но с некоторых пор я стал чувствовать, что мне предлагается роль как бы придворного поэта. Не требовали от меня воспевать или хотя бы освещать все происходящее здесь, но я понимал, что от меня здесь чего-то ожидают, и это мне не очень понравилось.

Лев сказал, что все же решится прочесть свое стихотворение, – оно о нем самом, – написано извне, но и из внутри и, возможно, еще откуда-то. Лев раскрыл сложенный вчетверо листок и протянул ему, и когда он стал читать его глазами, лев начал читать стихотворение вслух со всеми неправильностями и выразительностью своей декламации:

Снежный лев (Leo, the poet)

Человекобез-образный

Человеко-бесподобный

Лев-поэт милостью божье-человечьей

тихий, смирный, грязный, как овечка,

Перед нами предстоит

Он устал на задних лапах

Душно в его старой шкуре

в глазах больных трахомой

вековая грусть зверей

Он пришел, некрасивый, сюда, хромая

с пыльной кистью, с бахромою

снежной пеною хвоста

Белый лев из Алабамы

из университета града Florence

распростясь с своею львицей

стал поэтом меж людьми

Речитативом он произносит прошенья

(с книжкою «Рейнеке-лиса»

на немецко-львино-русском

в молью траченной подмышке)

С флагом небывало-пестрым

он последний царь, предстательствует

от посольства всех зверей.

Он стоически

повторяет проникновенно

лапами помавая отнюдь не геральдически

Лево-агнец

но вдруг он оглянется огненно

Словно грозный ангел в уголках его глаз

промелькнул

Он восстал из тысячелетней пены –

человеческий вассал

встал из снега

но в холоде человеческих взглядов будто бы скрылся

Не исчезнув, не истлев

в зимнем зоопарке

над вратами дремлет лев

в виде белой арки

Но не успел он оценить стихотворение льва, как небо над ними зашумело, оттуда вырвался маленький вертолет и пронесся над самым столиком, за которым они сидели со львом. Лев пробормотал только что-то вроде «Небесная инспекция». Вертолетик спикировал смело на площадку прямо рядом с ними, взвинтив маленький вихрь из кленовых остролистьев, и из кабины вышла в герметическом шлеме несомненная правительница здешних окрестностей. Это была Ira.

Геометризм каких-то стилизованных форм странно поразил его, и хотел он даже спросить, в роли ли она кино-Аэлиты или валькирии некой, но не спросил. Хотел он уже задать вопрос: «Не из Голливуда ли ты?» Он чувствовал, как губы его растягиваются в улыбку, которая приобретает постепенно услужливый изгиб. Лев смотрел как-то хмуро и в сторону. Но Ira почти не обратила внимание на их мимику и сказала, взглянув себе на запястье, что вернется к ним через полчаса. Ему показалась, что в воздухе блеснуло слово «PANDORA». Ira молниеносно удалилась, оставив в оставшемся воздухе некое ощущение головной или зубной боли, которое он и лев восприняли одновременно, но не признались друг другу – они хотели, чтобы она вернулась.

13

Некоторое время они сидели молча.

– Думаешь, она появится здесь через полчаса? – спросил он.

– Не знаю… никто не знает… не думаю, что и она знает в сию секунду.

– Ты лучше все же понимаешь здешние порядки.

– Никто не может ничего предсказать… она может исчезнуть или появиться, когда ей только заблагорассудится, – витиевато отвечал лев.

– Ты нужен ей? Но зачем?

– Затем же, зачем и ты… без нас ее проект, как говорится, не может состояться…

– Я вовсе не собираюсь участвовать в проектах, вписываться в чьи-то планы.

– Ira говорила мне кое-что о тебе… она была некоторое время твоей студенткой…

– Не нужно говорить об этом…

– Не буду… только скажу, что ты теперь верноподданный студент ее универсума…

– Этого сада, что ли? Зоосада отчасти… не в обиду тебе…

– Нет… я не обижаюсь… меня трудно обидеть, – медленно произнес лев, было видно, что он все же обиделся, – да нет, универсум – это для нее в некотором смысле целый мир… она то там, то здесь, то выступает в конгрессе США, то встречается с Папой Римским, то в каком-то совете Юнеско речь держит…

– Верится с трудом… ты веришь всему этому?

– Так говорят вокруг… я верю потому, что она об этом совсем ничего не говорит… она в непрерывных отлучках и движении…

– Но что здесь за место? Правда, что оно словно бы под эгидой ООН?

– Правда. Давно затевалась такая территория – то ли хотели создать место примирения, как мне довелось слышать, то ли нечто вроде культурной резервации индейцев, но в результате, по-моему, какого-то конкурса создалась совершенно неожиданно территория проекта мирового университета… или что-то в таком роде… универсума…

– И что Ira?

– Она из главных идейных вождей этого племени… если не главная…