Некоторые думают, что я – переодетый артист, да я и сам так иногда думаю, – какой-нибудь человеческий волк в львиной шкуре. Мне хочется иногда ее сорвать с себя, как шубу, – в ней тесно и жарко. И тоска постоянная от сознания… от самого сознания, но самая большая печаль от того, что расстаться я с ним не хочу».

Лев замолчал, а затем пробормотал: «Знания распространяются как инфекция. Словно зараза какая. Стоило мне что-то узнать – был вначале какой-то щенячий восторг, как я уже готов передавать эти знания другому. С львиной пеной у рта я готов защищать то, что только что узнал. Я становлюсь учителем, не перестав еще быть учеником, еще не придя в сознание. Я становлюсь просто передатчиком, просто придатком знания. Но где я? Где я сам? Эпидемия знания поразила всех и меня прежде всего как неофита. – Лев тут уже почти рычал и действительно брызгал слюною. Сонный вид его постоянный сохранялся, но в этой смутной глыбе разгорался опасный очаг. Видно было, что он много об этом думал и повторял про себя такие речи, чтобы выплеснуть здесь ему.

Но он сказал в ответ:

– Успокойся немного, благодаря именно такому положению дел ты и стал тем, кем стал, – подозреваю, что только то, что ты был учеником и тут же – ты почувствовал – учителем – помогло тебе создаваться и причем создаваться быстро.

Лев произнес:

– Да, и примерно такими словами мне об этом говорила Ira, как ты ее называешь… я видел ее так редко… но, как ни странно, помню все слова ее наизусть.

Он спросил льва, почему тот препоясан веревкой? Причем вервие было смешно продето на штанах в петли для ремня, так что эти потертые, хотя когда-то, вероятно, модные полосатые штаны держались на честном слове. Вообще, веревка, завязанная узлом на животе, выглядела вызывающе. Лев-поэт ответил, что это в знак нерушимой скорби о тех зверях, которых мучают, убивают и съедают ежечасно люди. «Мои болезни, – добавил он, – тому подтверждение, я и живу только, чтоб напоминать вам, людям, о том ужасном мире, в котором вы – мужчины и женщины – живете. Мало того, что друг друга убиваете, каждый норовит и себя убить. Может, и я этому научился у вас, вы заразили меня так же, как заразили, сами того не желая, множеством других болезней.

Я подаю постоянно петиции в ООН и другие организации, но мне не верят, считают, что я загримированный, а не истинный лев. Как доказать, если у меня нет документов, все документы по моему рождению, созданию сожжены или засекречены. Хотя проект закончен, но я все остаюсь под грифом «Секретно»».

Он взглянул на льва, и ему представилось, что некий секретный гриф незримо раскинул свои крыла над львиной спиной, так что перед ним явился удивительный зверь: тулово и голова льва с крыльями грифа – истинный грифон нашего времени.

Между тем лев продолжал:

– Я поверил Mater, потому что поверил, что она способна понять меня и нас. Каждый день я читаю изречение, выбитое здесь внутри центральной ротонды:

Аки Лев и там, о Мати, великА

Оно читается слева направо и справа налево одинаково, древнее какое-то изречение, и не знаю, кто его записал, но вряд ли Ira, – да, там эта надпись замкнута кольцом – в ней я вижу нерушимость данного негласно ей слова о том, что Лев и Мати едины, что они связаны неназываемым союзом, что новый мир и альянс между человеком и зверьми возможен.

Вы хотели бы держать меня за сервантесовскую обезьяну-предсказательницу. Но я прочел многие книги – ваши книги – и поэтому готов ко многому, я защищен от вас, хотя и болен постоянно. Правда, большую часть знаний ваших мне вживили, не знаю точно как. Поэтому и сведения о многих ваших книгах у меня отрывочные и неполные. Но иногда что-то всплывает – то, что я сам своими глазами не читал. Вы думаете, что я тот мудрец, на которого недостало простоты, а я думаю, что я простец, на которого недостало мудрости.

Вы говорите, мужчина выше женщины, и тут же – женщина выше мужчины, я говорю: есть лев, и противоречие снимается.

10

Продолжение рассказа льва

– Наверное, я тебе напомнил Шахерезаду, которая ночь за ночью способна рассказывать свои истории, прерывая лишь для сна дозволенные речи, – в моем случае – день за днем, потому что я и днем все время впадаю во временный сон.

Но он сказал льву, что, глядя на него, вспомнил дремлющего льва в келье святого Иеронима.

– Да и много других лежащих окаменевших львов во сне. Но мне всегда помнится московская фотография, где два льва, правда, по-моему, не спящих – на верху ворот.

– «Львы на ворота́х»? – спросил он. – Английского клуба?

– Мне все равно, английского или американского, – не понял или сделал вид, что не понял, лев, – я почему-то именно этих львов вспоминаю, может быть, потому, что мне не хватает товарища.

Он не стал говорить о парных львах, на которые опирается своими трехпалыми ступнями статуя Иштар. Он не стал говорить льву и о том, насколько удивительно внятно и чисто тот произносит слова, когда говорит тихо, но когда начинает говорить громко и страстно, то речь его становится невнятна и временами прерывается рычанием.

Лев между тем продолжал:

– Но все же много говорить не смогу и не буду. Многое надо сохранить в себе самом. На будущее. Мое прошлое столь глубоко, что не хочу его трогать. Все это ради других зверей, жизнь которых несказанна и не рассказана. Я первый, но я должен охранять сокровенность их жизни.

Никто меня не наставлял на путь, впрочем, их было много, но я дошел в своей неприкаянности до того, что стал выступать, как медведь, на ярмарках. И именно Ira вывела меня однажды, буквально взяв за руку, за лапу оттуда. Я помню, как мы отразились в многочисленных аттракционных зеркалах, на детских площадках. Я заметил две фигуры вдалеке в зеркале. Я не сразу понял, что это были мы с ней вдвоем. Я видел две наши фигуры: одну большую мою, а вторую ее, маленькую, – ее я держал за ручку. Словно отец уводит с детского праздника свою непослушную и разыгравшуюся дочку, забывшую о том, что у нее есть дом. На самом деле это я был ее ребенком, которого она уводила из призрачного мира в мир серьезных дел и мыслей. Я благодарен