А трудности моей новой работы встретили меня, как мне показалось, прямо на станции. Едва я вышел из вагона, ко мне подскочил молоденький лейтенант:　

— Разрешите, товарищ подполковник. Я за вами приехал.　

Он оказался адъютантом и приехал действительно за мной. Его подтянутость, скупая точность движений и типично адъютантская франтоватость порадовали меня: так и должно быть в настоящей воинской части, но, когда мы подошли к машине, я увидел, что радость моя преждевременна. Маленький газик-вездеходик был так ободран и потрепан, что и садиться-то в него было неловко. Не лучше выглядел и шофер, стоявший тут же с длинной заводной ручкой. Чуб, пышнее, чем у Кузьмы Крючкова, заслонял у него правый глаз, а гимнастерка так потемнела, залоснилась и помялась, словно ее простирали в машинном масле и не успели выгладить.　

«Вероятно, этот неряха не любит свою машину, — подумалось мне, — и, должно быть, машина плохо его слушается». И в самом деле: минут пять потел и кряхтел этот неряха, крутя заводную ручку, прежде чем мотор начал кашлять и трещать. А вся машина на ходу так скрипела, так стучала каждым винтиком, каждой гайкой, что мне так и не удалось по-серьезному поговорить с адъютантом. Не удалось сказать ему, что такие машины и такие бойцы не делают чести полку и что он, адъютант, отвечает за это в известной степени.　

Прежде всего надо было явиться к командиру дивизии. Он ввел меня в курс дела — рассказал о полке, об офицерах, которых хорошо знал, — не только о батальонных командирах, но и о командирах рот и даже о некоторых командирах взводов.　

— На первых порах вам нелегко будет, — предупредил он. — Ну да сами увидите. Дней через пять-шесть мы еще побеседуем. А сегодня я поеду вместе с вами… Вы еще не обедали?.. Пообедаем и поедем. Я позвоню в полк, чтобы собрали комсостав.　

За обедом он спросил меня:　

— Как вы насчет спиртного?　

— Нормально.　

Он подозрительно прищурился:　

— Не понимаю.　

— Никогда этим зельем не увлекался, — объяснил я.　

— Вот-вот. Это очень важно. А то в полку есть охотники до этого, как вы называете, зелья. Имейте в виду. И вина лежит в первую очередь на вашем предшественнике.　

В землянке полкового клуба (между прочим, отвратительной снаружи, но довольно уютной внутри) уже собрался весь офицерский состав. Комдив представил меня присутствующим, пожелал нам найти общий язык и хорошо сработаться и уехал. Это было к лучшему: без него я чувствовал себя несколько свободнее.　

Мне, и в самом деле, очень хотелось найти общий язык сразу же, здесь вот в зале полкового клуба, хотелось отыскать ключ к их сердцам, чтобы с первой встречи стать своим в этом новом для меня коллективе. Хотелось — и не удалось. Я еще не знал их, и они не знали меня. Я мог только в самых общих чертах говорить о тех требованиях, которые буду предъявлять к ним, и о новых　наших задачах в связи с переходом на мирное положение. Говорил — и видел в глазах, и слышал в задаваемых мне вопросах оттенок какой-то холодности, официальности, отчужденности. Ключик еще не отыскался, предстояла долгая и нелегкая работа — те самые трудности, о которых говорили мне командующий округом и комдив.　

Кстати, немалую роль сыграла тут одна из тех многозначительных мелочей, которыми переполнена наша жизнь. Я приехал в полк в прежней своей десантной форме — не успел обзавестись новой. Я не придавал этому никакого значения, офицеры же усмотрели пренебрежение к их роду оружия — к пехоте. Дело прошлое, но с чистой совестью, положив руку на сердце, могу сказать, что никогда не относился я свысока к пехотинцам. Поэтому, очевидно, и не подумал, что являться к ним с голубыми петлицами — нетактично. И только через несколько дней на строевом смотру полка почувствовал неловкость. Делаю замечание насчет какого-нибудь нарушения формы — и вижу глаза, устремленные на мою фуражку и мои голубые петлицы. Пришлось после смотра объяснить, что, мол, я не знал, куда меня назначат, а когда назначили, в военторге не оказалось того, что нужно… В общем, военторг виноват.　

* * *　

Начались послевоенные армейские будни, во многом отличные от довоенных. Люди присматривались ко мне, а я к ним. Да, таких я и ожидал увидеть. Новые и разные, но как будто уже знакомые. Словно снова встретил я серьезного и вдумчивого Гудыму, шутника и насмешника Мансурова, шумливого, вечно недовольного Иванова. Нашлись тут и энтузиасты своего дела, вроде Торгашева, и бездельники, прикрывающиеся никому не нужными вопросами, вроде Бородавкина. Только вот самого необходимого — такого комиссара, как Чепыженко, я не нашел. Замполит… ну, что же, хороший человек, добросовестный, аккуратный — ничего не скажешь, но комиссарской хватки у него нет. С армией его связала война, он чувствует себя здесь временным, ждет приказа об увольнении. В Москве у него семья, товарищи, старая привычная работа, которой он жил и будет жить. Никаких претензий я к нему не имею, но для армии это, как　говорится, отрезанный ломоть. И среди офицеров довольно много таких же вот, ожидающих демобилизации запасников. И нельзя винить гражданских людей. Была война — они были солдатами войны, война кончилась — они становятся солдатами мира. Это — новое. В мирное время запасников в армии было гораздо меньше, они не занимали таких ответственных должностей. А мне по моей работе, по правде сказать, и сталкиваться-то с ними не приходилось.　

И еще — новое. На подсобном хозяйстве жило несколько офицерских семей. Жили и работали там. Хорошо, так бывало и у нас в Белоглинском. Но каково было мое удивление, когда я узнал, что это «бывшие» семьи, что некоторые легкомысленные мужья бросили прежних жен и обзавелись новыми — молодыми! Вот уж это — плохо!.. Там же, на подсобном хозяйстве, встретил я молоденькую особу, хорошенькую, с завитыми волосами, с ярко раскрашенными губами и ногтями. Она получала паек, талоны и все прочее (что было весьма существенно по тому времени!), числилась работающей, а на самом деле ни к какой работе не прикасалась своими раскрашенными ноготками. Она была любовницей одного из мелких начальников. Меня покоробило. Назвать бы вещи своими именами! Издать бы «приказ о женихах»! В «цивильный лагерь» всех этих временных жен и любовниц… Но «цивильных лагерей» тут нет и партизанской простоты нравов нет — все тут гораздо сложнее и запутаннее. Примириться с этим я не мог, и не мог