Кровь с радостным журчанием, приливала к голове. Я взял перо и начертал вверху на бумаге радостный мотив последнего решающего произведения, к которому приступал теперь:

– Здравствуй, человек, ощипанный петушок двуногий! Это истина, не слушай, что бы тебе ни говорили, – если ты не закричишь утром, не взойдет солнце!

Пламя пылало на главе моей – освежающее, игривое, и я чувствовал, как оно реет в воздухе красным пером. Это была чудодейственная поющая птица, волшебный огненный шлем, усиливающий ярость и надежду воина. Сердце мое нетерпеливо стучало, попыталось сделать рывок, но, зря пред собою пропасть, – пропасть или Бога? – робело. Злополучная плоть вовсе не расположена к приключениям, она прекрасно устроилась в тихом домике с лимонными деревьями, близ моря, с тяжелым засовом, – она отступала и вопила. Но над телом моим метался некий незримый образ, более высокий и более настоящий, чем мое настоящее тело, которым этот образ и повелевал. Образ этот стал кораблем, и мне надлежало бороздить моря. Резная женская статуя впилась в корабельный нос, спокойно положив одну руку на грудь, а другую повелительно простирая вперед. Это была статуя не Победы, но Великого Клича, указывавшего путь между небом и морем.

Все слова, сказки и шутки, которыми я обладал, взошли на корабль. Я взял на корабль самых дорогих друзей и самых необычайных героев моего воображения, запасся вдоволь съестными припасами, мехами с вином и несколькими грубо вытесанными из дерева старыми богами, чтобы не скучать. Мы подняли парус и пустились в плавание.

Куда путь держать? В голове у меня не было ничего определенного, мысли распахнуты, и четыре ветра веяли в них с равной силой. В пальцах держал я, разминая, твердый ком глины – будущее. Я придавал ему какой-нибудь образ – человека, бога, демона, ломал его и создавал новый. Образы пробегали меж пальцев моих, становясь на миг осязаемыми, и снова погружались в хаос. Я не играл, – я боролся, стараясь дать глине лицо моей души.

Тяжелая, отчаянная борьба. Я ведь и не знал четко, что есть лицо души моей и каково оно. Творя из глины, я пытался найти его. Разуму я не доверял: он способен рассматривать только тело, его осязаемый контур, – он не видит пламени, которое полыхает вокруг тела, устремляется к вершине головы и реет над ней, как знамя. Оно-то и есть душа. Потому я позволил водить моими пальцами только таинственным силам.

Три дня, сосредоточившись в неподвижности и безмолвии, словно факир, я вновь пережил свою жизнь. Ничего не пропало. Даже самые незначительные детали – цветущее гранатовое дерево близ Каламаты, душистая дыня, с трудом умещавшаяся в моих руках, в селе на Санторине, смуглая девочка, продававшая жасмин в Неаполе, радостный, ликующий стук башмаков вдовы, плясавшей на свадьбе во дворе своего дома, изогнутые огромными дугами брови черкешенки в Москве – все, все поднималось из подземелья памяти, наполняя все мое существо счастьем. А ночью, засыпая, я продолжал во сне мои путешествия. Хотя ночью путешествия эти, избавленные от тяжести действительности, двигались в воздухе, став уже некоей более легкой и ценной субстанцией.

Есть ли что-нибудь более реальное, чем реальность? Да, – сказка. Она дает эфемерной реальности бессмертный смысл. Все мои путешествия обретали теперь гармонию, соединясь и уплотняясь в одно, исключительно ценное путешествие, которому было ведомо, откуда оно началось, зачем было предпринято и куда направлялось. Каждая остановка обладала здесь смыслом, была не прихотью Судьбы, а рассчитанным начертанием Участи. Все мои путешествия стали красной линией, исходящей от человека, поднимающейся ввысь и достигающей Бога, то есть у высочайшей вершины надежды.

На четвертый день, когда я пытался увидеть, до чего дошла уже красная линия, отмечавшая мой подъем, священный трепет вдруг объял меня: не моей кровью была начертана красная линия, но кто-то другой, какой-то несравненно превосходивший меня ростом гигант-предок, прошедший через моря и горы, поднимался вверх, и кровь, лившаяся из ран его, отмечала его красный путь на суше и на море, а я был не более, чем преданно следовавшая за ним тень. Его я не видел, – лишь время от времени слышал стон или громовой смех. Тогда я смотрел по сторонам и никого не видел, но и чувствовал над собой его могучее дыхание.

Смотря глазами, – не из глины, а другими, во взгляде которых было его присутствие, – склонился я над бумагой. Но теперь неисписанная бумага не была, как прежде, зеркалом, отображающим мое лицо: впервые я увидел там лицо великого Спутника. Я сразу же узнал его: островерхая шапочка моряка, орлиные глаза, короткая курчавая борода, маленькие подвижные глаза, завораживающие, словно змеиные, чуть сдвинутые брови, словно он оценивал взглядом понравившегося барана, которого собирался украсть, или внезапно вырвавшееся из моря, тяжелое ветрами облако, или же соизмерял свою силу с силой богов, чтобы решить, в каком облике выгоднее предстать, – благородным или хитроумным.

Молчаливая и неподвижная затаилась в его лице готовая к рывку сила. Он был атлетом, который чтит демона смерти и борется с ним осторожно и умело, без крика и без ругани, глядя ему прямо в глаза. Обнаженные и умащенные маслом они борются на свету, соблюдая сложные законы борьбы. Великий Спутник знает, кто его противник, но не поддается панике: подняв глаза, он глядит смерти в лицо, которое меняется, принимая бесчисленное множество образов, – иногда это женщина на прибрежном песке, которая поет, придердживая свою грудь, иногда – бог, вздымающий бури, чтобы потопить его, иногда – легкий дым, поднимающийся над кровлей его дома. А он, облизывая губы, радуется всем обличиям смерти и борется с ними, ненасытно сжимая их в объятиях.

Это был ты, – разве я мог не узнать тебя сразу?! – это был ты, Мореход Эллады, возлюбленный дед и прадед! В островерхой шапке, с ненасытным, недюжинным умом, который создает мифы и радуется лжи как произведению искусства, хищный и упрямый, мастерски сочетающий человеческое благоразумие с божественным безумием, вот уже сколько тысяч лет и еще сколько тысяч лет не выпуская из рук кормило,