Тогда Михаил, увидев, в каком оцепенении была жена, ушел во двор, где играли дети, и уже через несколько минут привел Филиппка и Архипа со двора и стал объяснять мальчику, что он должен был уехать с Павлом и Нюрой к новой, то есть к прежней матери. Но Филиппок заплакал и вцепился в юбку Татьяны. Ему было странно, что ни Маша, ни Архип никуда не едут, и он не понимал разницы между собой и ними. Михаил стал отнимать его от жены, Татьяна не шелохнулась, с силой зажмурив глаза и искривив рот, из глаз ее потекли тихие струи слез. Ее внезапная холодность и отчужденность подействовали на Филиппка еще хуже, и он уже ревел и отбивался от Михаила, с остервенением цепляясь за юбки Татьяны. Михаил раскраснелся, казалось, от стыда и тихой борьбы, что происходила внутри него. Расплакалась Нюра, заревел Архип.

– Ну хватит, хватит! Что изгаляться над мальчуганом? – вскричал Павел, не вынеся насильственной сцены. Он отвернулся ото всех и уставился на беленую неровную стену высокой печи. Все медленно успокаивались, вытирали слезы и ждали, что он скажет. Тогда он обернулся, присел на корточки, подозвал к себе Филиппка и принудил себя улыбнуться.

– Стало быть, ты, молодой человек, не хочешь в телеге прокатиться по всему Уралу? Нас лошадка покатит.

– Нет.

– А свою первую маму не хочешь узнать? И старшую сестру Агафью, учительницу вот таких малых деток, как ты, не желаешь встретить? У нее такой же мальчик, как ты, сыночек.

– Ну… хочу… Если только маму возьмем с собой.

Губы Павла чуть тронула горькая усмешка, и он с жаром обнял маленького, тонкого, как тростинку, пухлощекого сына, впитывая в себя его младенческий запах, навсегда впечатывая в память его большие, как у Агафьи и Нюры, глаза – в кого они уродились, все как от одной яблони, такими ладными?

А затем он принял самое сложное решение в своей жизни.

Телега уносила их в даль темнеющего, окутанного тучами и приближающейся грозой неба. Как быстро облака заволокли синие просторы! Но медлить было нельзя: скоро закончится отпуск, им предстоял долгий, изнурительный путь, никакой дождь не мог их остановить. Он велел испуганной Нюре спрятаться под овчиной, а сам накинул ватник и время от времени стегал молодую лошадь кнутом.

Они пересекали бесконечные степи, стремясь туда, где вздымались подземные пласты, где равнины взрывались горами и скалами, а в глубоких ложбинах лучились кристально чистые озера, словно громадные капли слез. Уезжали они вдвоем, без Филиппка. И боль от разлуки с вновь обретенным сыном перекрывалась новой тоской и новой болью: как проклянет его за это малодушие Тамара, как проклянет она Татьяну, как проклянет она ненавистную советскую власть, из-за которой их собственный сын не хотел знать и не знал их. А главное, как он посмотрит в глаза матери, которая однажды и без того отняла ребенка от груди и, больного, пылающего от жара, вручила другой женщине, той, что подвернулась под руку? Как он заглянет ей в глаза… и вынесет ее взгляд?

Глава шестнадцатая

1931 год

Урал был краем невероятных богатств, минеральных ресурсов: золота, платины, каменной соли, меди, железной руды, антрацита, драгоценных камней, бокситов, нефти, природного газа, угля, асбеста; многие из которых были еще не разведаны, а к некоторым еще заново не подступились инженеры и добытчики в 1920-е годы в силу тяжелых последствий мировой и гражданской войн, во время которых шахты были затоплены и заброшены.

Но Кочкарь, поселок к югу от Челябинска, имел свою собственную историю. В ходе реформ Сергея Юльевича Витте в начале века были сняты ограничения на ввоз и вывоз иностранного капитала из России, из-за чего часть этих рудников была выкуплена англичанами в 1897 году. Та же участь постигла множество других рудников Урала, Сибири, Казахстана: увы, все чаще недра России приносили доход Англии, а не самой стране, что было бы намного более правильным, и уже это привело к постоянному росту государственного внешнего долга. Богатейшая страна в мире позволила беспрепятственно вывозить свои сокровища в чужие страны.

Уже в начале двадцатого века в Кочкарской золотоносной системе действовало около сотни шахт, при этом даже на небольших жилах проходило порой по несколько стволов. С внедрением новой техники и подключением электричества шахты углублялись и развивались, и годовой объем золота, извлеченного в Кочкаре, составил более половины всей золотодобычи Российской империи. Это были образцовые рудники, на которые съезжались специалисты со всей страны.

Однако Первая мировая и последующая Гражданская войны привели край к запустению: шахты Кочкаря были частично затоплены, частично пришли в упадок. В годы НЭПа Александр Серебровский по просьбе Сталина занялся изучением золотодобычи на Аляске, где в итоге провел много месяцев, в течение которых заключил контракты с лучшими американскими инженерами, написал исчерпывающую книгу по современным технологиям золотодобычи, позже представленную Сталину, и договорился о переезде нанятых специалистов в Советский Союз.

В это же самое время в Кочкаре был создан трест, восстановлены шахты, заработали обогатительные фабрики, было закуплено иностранное оборудование. Прибывший в поселок Джон Литтлпейдж был назначен главным инженером «Кочкарьзолота». Он приехал на Урал со своей семьей: женой и двумя дочерями дошкольного возраста. Очень скоро этот энергичный добросовестный специалист добился полной механизации вверенных в его ведомство шахт и в несколько раз увеличил годовые объемы выработки золота.

Это был человек-великан – рост его составлял 190 сантиметров, он обладал недюжинной силой и крепким здоровьем. Вместе с тем у Джона было простое, ровное и умное лицо, с широкими бровями и большими щеками, которые так молодили его и придавали чертам выражение какой-то особенной доброты и юношеской бесхитростности. Ему было всего тридцать три года, когда он приехал в Советский Союз, а в 1931-м ему не было и сорока.

Деятельный, трудолюбивый инженер был одержим работой и усовершенствованием методов добычи золота или руды. Во многих смыслах он не был романтичным или чувствительным человеком, и люди, которые волею судьбы сталкивались с ним, поражались его прагматичностью и рациональностью, удивительно сочетающимися с добротой и врожденным благородством. Он не поддавался сиюминутным переменам настроений или домыслам и всегда занимал сторону здравого смысла.

Джон не стеснялся, в отличие от русских инженеров, еще хранящих в себе предрассудки царских времен, спускаться в шахты, надевать рабочую форму и показывать своим примером, что именно он ждал от рабочих. Какое недоумение вызывали у него подчас инженеры, спускавшиеся в шахты… в костюмах и