Татьяна и Михаил первый год добровольного изгнания провели в Слюдянке, где сняли избу, нанялись в работники в новоустроенном колхозе. Но только они стали обживаться и задумались о выкупе дома, как вскоре вынуждены были двинуться с места снова: в деревню наведался сын Терентьева, богатого казака из Кизляка, и приезд его напугал Ермолиных.

Он говорил, что Терентьевы сменили фамилию и разъехались по разным селам и городам, чтобы сотрудники ОГПУ не арестовали и не наказали их за казацкий бунт. Отчего-то Терентьевы верили, что показательные аресты, расстрел и раскулачивание всего нескольких казаков были только началом и что советская власть не могла обойтись столь мягкой мерой. Он внушил Татьяне, что и Ермолиным нужно сделать то же самое, иначе им не видать ни свободы, ни счастья. После его отъезда страх застил глаза Ермолиным, Татьяна стала убеждать мужа в том, что им нужно сменить фамилию и уехать в еще более глухую деревню. Дела их шли не очень хорошо, Авдей захворал, заболели и родители Татьяны.

Братья Павла и Михаила стали постепенно уезжать: в поисках работы они отправлялись в другие села и города, кто устраивался в копи, кто – на заводы; для молодых и сильных Ермолиных пришла пора строить собственную жизнь без оглядки на родителей. По наитию Терентьева все они сменили паспорта и фамилии, а затем двинулись из Слюдянки. Всякий раз они снимали избу все меньше, в дороге еще больше застудили родителей, Авдей почил, так и не доехав до Степановки. Вскоре не стало и родителей Татьяны. После смерти мужа Еня будто тронулась умом и уже была сама не своя; в довершение всего она стала слепнуть и уже была плохой помощницей для Татьяны.

Но будто нарочно вместе со всеми этими несчастьями, обрушившимися на семью, к ним пришла и долгожданная, выстраданная радость. Все началось с того, что Татьяна, когда Филиппок тяжело занемог еще в Кизляке, выходила его, полюбив как родного сына. Она не спала ночами и не дышала над ним, выполняла все назначения врача и ежечасно молилась, пока любовь не сотворила чудо: трепетная нежность к маленькому ребенку, оставленному матерью, пробудила в ней самой дремлющее здоровье. Десять лет бесплодия, десять лет, за которые они с Михаилом успели примириться со своей бездетной судьбой, закончились тем, что Татьяна, словно растравленная любовью к Филиппку, забеременела. Ребенок Тамары пошел на поправку, а она родила подряд мальчика и девочку и теперь уже молилась о том, чтобы остановиться, потому как времена были тяжкими: будущее было туманно, нищета и голод стучались по дворам, и Ермолины боялись, что не смогут прокормить детей, если что-то случится с ними самими, если советская власть продолжит преследовать их.

Поэтому, приехав в Степановку, Ермолины выкупили дом и решили более не трогаться с места, но это решение подвело их к намного более важному, судьбоносному и тягостному выбору: они вынуждены были войти в колхоз, окончательно уступив новой власти. Сопротивление завершилось: накопления подходили к концу, теперь необходимо было наладить жизнь, растить и кормить детей, заново обзавестись хозяйством, птицей и скотиной. Речь уже шла не о достатке и заработке, а том, чтобы не умереть с голоду в ближайшие несколько лет.

Стоит ли говорить, что Филиппок совершенно не помнил Тамары и почитал Татьяну за свою родную мать, особенно крепко привязавшись к ней. И она любила его, порой ей казалось, даже сильнее других детей. С каким боем когда-то она заставила Тамару уступить ей ребенка! Если бы не этот ее дерзкий поступок в далеком тридцатом году, теперь быть бы ей одной, жить без обузы и без отрады.

Как Ермолины ненавидели советскую власть, которую одну винили в своих несчастьях, – а все-таки пришлось подчиниться! Поистине, неисповедимы были пути Господни.

Первый год дела шли особенно скверно: работал только Михаил, но работал плохо, из рук вон, пропускал рабочие дни, а когда выходил, старался если пахать, то пахать не везде глубоко, если сеять, то пропуская участки. Он таков был не один в Степановке: нашлось еще несколько казаков-саботажников, и в результате урожай за первый год существования колхоза не вырос, а сократился, сократилось и поголовье крупного рогатого скота и тяглового скота – казаки Степановки, как и крестьяне в других деревнях, забивали лошадей, быков, коров.

И действительно, речь теперь шла не о заработке, а о том, чтобы как-то прожить на тот урожай, что получили колхозники после расчета с государством. Из Пласта приехали все те же уполномоченные, проводили сходы, разъясняли колхозникам недопустимость саботажа и вред его для них самих, журили и стыдили тех, кто работал недобросовестно. Однако никого не наказывали, лишь толковали казакам и их семьям о тех последствиях, что ждут колхоз, если все перестанут честно выполнять свою работу. Давно ли в Степановке исчез голод? Женщины после таких сходов нападали на мужей, обвиняя их в том, что из-за их нерадивости будут голодать дети.

С большим трудом утверждались новые порядки в деревне. Жители Степановки едва дотянули до следующего урожая: запасы зерна закончились намного раньше, но сама природа, казалось, выручила их в тот год – выдалось лето, богатое грибами, ягодами, рыбой, и дети вместе со стариками все лето занимались собирательством.

В последующие годы работа стала медленно поправляться, урожай рос, тягловый скот стал немного восстанавливаться в численности. И вот настал 1934 год, когда каждый день газеты публиковали новые сводки: о выплавке чугуна и стали, о выпуске автомобилей и тракторов. К семнадцатой годовщине Великого Октября довели ежесуточную выплавку чугуна по сравнению с 1930 годом с тринадцати до тридцати тысяч тонн, ежегодное производство автомобилей – с двух до семидесяти двух тысяч, а тракторов – с девяти до девяноста тысяч; количество машинно-тракторных станций возросло со ста пятидесяти восьми до трех с половиной тысяч.

В 1934-м, в том самом году, когда в районе создали МТС – событие, в которое никто в окрестных деревнях раньше не верил, – когда прибыли первые трактора, пусть еще в недостаточном количестве, колхозники наконец поняли, что их не обманывали, что непосильный их многовековой труд будет механизирован, облегчен, упрощен, когда появилась наконец вера в улучшения жизни сельчан, в исполнение их самых невыполнимых чаяний… в Степановку приехал Павел Ермолин.

Даже Нюра, эта высокая худая девочка, резко вытянувшаяся за четыре года, не узнала отца, хотя так желала узнать его. Когда Михаил, Татьяна и слеповатая Еня, резко вспомнившая сына и заплакавшая, обнимали Павла, Нюра стеснялась и опускала взор,