Грудные малыши уже давно угомонились в колыбельках, а словоохотливые веселые сказители исполняли сказку за сказкой. Какие это были сказки! Каких только эмоций они не вызывали у ребятишек, сидевших тут же, среди взрослых! Дети волновались, переживали, слушая эти бесконечные волшебные истории.

Какой это был день! День, полный добра, любви и неожиданностей, как и встреча четырех сестер.

К ночи для детей приготовили два полога в чуме. Разместились, но скоро все оказались в одном пологе: слушали очередную сказку. Теперь волшебные истории рассказывали сами дети, и лидером стала малышка Ирочка, младшая дочь Парску. Словно ручеек, текла песня-сказка у дочери Парску! Ее сказка длилась почти до утра. Кто-то выполз из полога, где пела девочка, и перелез в свой спать, кто-то слушал, а некоторые свалились тут же, возле ног сказительницы.

Днем, пока взрослые занимались своими делами, выполняя традиционные обряды, ребята уже пересказывали сказки тем, кто вчера уснул раньше других слушателей. К вечеру гости прощались. Три сестры вновь целовали перед отъездом свою малышку Кунавтые. Она стояла возле бударок и улыбалась. Возле младшенькой стояли сыновья с невестками и многочисленные внуки.

Новый год

Укутанный в белые пышные одеяния, стоит дом Кунаватнэими. Вокруг него метели намели огромные сугробы. Вдали от широко раскинувшегося холма, приметного отовсюду, одиноко стоит дом, за ним – разрушенная церковь и высокий кедрач. И большие, и маленькие кедры натянули на себя лохматые белоснежные шапки. Согнувшись под тяжелыми одеяниями, деревья дремлют всю зиму, ожидая теплых дней.

К лесу, к речке, к протоке идут несколько слегка протоптанных тропинок. Одна ведет в поселок, на другую сторону речки, где еще живут оставшиеся жители Кушевата. Дети частенько ходят туда с бабушкой Кунаватнэими: в магазин и в гости к дядьям – ее старшим сыновьям. В доме бывшего хозяина Кушевата теперь открыли магазин, где жители могли купить все самое необходимое. Еще одна тропинка, усеянная пометом коров и лошадей, тянется к двум стайкам. Самая короткая дорожка убегает к лабазу для продуктов и продолжается до чумика для дров. Эти строения находятся возле самого дома.

А еще вокруг дома видно много, очень много маленьких легких следочков. За этими неглубокими следами на чистом снегу обязательно тянутся тоненькие полозья маленьких нарт. Если быть хорошим следопытом и внимательно присмотреться к письменам на снегу, можно определить, что следы оставили детские деревянные саночки-нарты. Только полозья тянутся не за маленькими, нечетко очерченными человеческими, а за следами круглых подушечек собачьих лап. Временами рядом с собачьими появляются круглые, как ладошки: видимо, дети подгоняли своих уставших четвероногих друзей. Заметно, когда дети сами передвигались по глубокому снегу и когда садились на нарточки, а дальше их везли запряженные лайки.

Однажды Питлорэвие с двоюродным братом Борей разозлили спокойных охотничьих собак. Часто просто забывали распрягать их из самодельной упряжки и спокойно шли домой обедать с бабушкой. В этот раз черная с белыми подпалинами Чернушка-Питы, видимо, совершенно устав к вечеру, схватила Борю за палец и слегка укусила его, чтобы он в очередной раз не гнал упряжку к горке.

Двоюродный брат Питлорэвие стоял с вытянутым пальцем и, подняв голову к небу, выл:

– У-у-у! У-у-у!

Нет, он не плакал как обычно, ожидая, что сейчас выйдет бабушка и успокоит его: ему действительно было больно. Капли его крови при свете полной, чуть смутившейся от жалости к Боре луны капали на снег и тут же замерзали, не просачиваясь, скапливались, наслаиваясь друг на друга, образуя алую горку, похожую на маленький чумик. Его вой мгновенно сковал холодом сердце Питлорэвие – какое-то время она не могла шевельнуться и только глядела на поднятые к небу глаза, полные боли. Одинокая луна одним светлым глазом с беспокойством смотрела на детей с далекого темного неба, обрамленного множеством ярких таинственных звезд. Она ничем не могла помочь маленьким детям: виноват был сам Борька! Разве можно поднимать руку на безобидную собаку, которая и так целый день добросовестно возила его по всем немыслимым сугробам без троп, без дорог?

В какой-то момент, очнувшись, девочка бросилась домой к бабушке:

– Братика собака покусала! Он воет на луну, совсем как собака!

Кунаватнэими уже услышала вой внука. Схватила какую-то тряпочку и выбежала на улицу.

Боря уже не выл, а плакал:

– Проклятая собака, зачем меня укусила?

Слезы медленно стекали по круглым розовым от мороза щечкам, застревая по пути на губах, а потом скатывались по подбородку и пропадали в ворсистой подбородочной части капюшона. Алая кровь уже медленнее капала все на то же место в снегу. Бабушка перевязала ему палец, что-то тихонечко шепча, распутала собачью упряжку и сердито пожурила Питы, прогнав ее:

– Пир ел, хонна па няврэм хося куншемал[115]!

Собака с удовольствием умчалась к чумику для дров, где была ее подстилка из мягкой травы. По-хорошему, не попало от бабушки ни детям, ни собаке.

Набегавшись за день, промерзшие до костей, а сегодня еще и покусанные, слегка сметя тоненькой деревянной лопаткой снег с обуви, дети ввалились домой… Борька тут же, у порога, скинул верхнюю одежду. Подол его малицы, сшитой из тонкой оленьей шкуры, был густо облеплен снегом, отчистить который он уже был не в состоянии. С одеждой девочки еще сложнее: ягушка распашная, не такая цельная, как у мальчиков, колоколом, и смерзшиеся завязки было непросто развязать окоченевшими пальчиками. По примеру Борьки она придумала очень простой способ снимать свою шубку: дернув за самую верхнюю завязку, которая затем сама развязывалась до конца, она стянула ягушку через голову. Бросив ее у порога, они наперегонки с братом бросились к теплой печке. Ах, какая она была горячая, ласковая, как бабушка! Взобравшись на скамеечку, просили печку:

– Грей наши ручки, спины тоже!

Бабушка тихонечко ворчала:

– Что же так долго бегаете на улице, если замерзли? Дома и тепло, и игрушки вас дожидаются!

Сама вышла на улицу – отряхнуть заледеневшую одежду внучат. Хорошо очистив от снега малицу и ягушку, повесила их на вешала для просушки одежды недалеко от печи. Она о чем-то говорила, дети же, слегка прислушиваясь к ее голосу, грели бока и даже животы, повернувшись лицом к печке и прикладывая то одну, то другую румяную щеку к кирпичам. Прижимая к печке пухлые щечки, пылающие от мороза ярким румянцем, они весело смеялись. Им было смешно оттого, что теперь они становились белыми от извести.

На плите уже стоял и вкусно булькал большой котел с мясом. Скоро придет из леса или, может, с реки