В гостях у Тетушки они почти все время сидели на кухне и варили зелья из корешков, веточек и листьев, собранных в лесу, или пекли медовые булочки, пряный хлеб и пирожки из таро[59]. Они много узнали об особенностях жизни на вулкане и природе этих мест. Лану больше всего поражало, что девочки никогда не ныли. Ни разу! Для них это были те же школьные уроки, только интереснее.

Как только возвращение в Хило перестало представлять опасность, Лана съездила в город, забрала отцовский прах и привезла его в Хале Ману. Часть праха рассеяли по ветру над кратером Килауэа, в том месте, где у них с Грантом было первое свидание. Часть захоронили под большой араукарией у дома — той самой, на которую Коко любила забираться, когда у нее было плохое настроение.

— Теперь тебе будет не так одиноко там, на дереве, — сказала Лана.

Коко подняла голову, посмотрела наверх и улыбнулась. Лана проследила за ее взглядом и, кажется, увидела, как небо задрожало над их головами. Трещина в небе. Она явственно увидела ее. Все это время она высматривала трещину в небе, хотя сомневалась в ее существовании. А теперь оказалось, что она всегда была там, совсем рядом.

* * *

Прежде чем подойти к телефону, Лана глубоко вздохнула. Произнесла «алло», точно то был обычный разговор, хотя прекрасно знала, кто звонит.

— Лана, это вы?

Полтора года пронеслись перед глазами яркими вспышками.

— Доброе утро, Ингрид.

Ингрид плакала.

— Нас отпустили. Мы едем домой.

* * *

Настало утро понедельника после звонка, и Лана не знала, что чувствовать. Чемоданы были собраны, девочки умыты и причесаны. Мари надела платье на пуговицах, ягодно-красное, как ее губы. Гранту уже не раз приходилось спешить ей на выручку в поселке и отбивать от похотливых солдат. Коко выбрала интересное сочетание: изящное желтое платьице и сапоги для верховой езды до колен, которые они купили в Хило. Ее веснушки потемнели — очень много времени она бывала на улице.

Весь день Лана чувствовала, будто у нее выбили почву из-под ног. Внешне она старалась храбриться. Вагнеров отпустили на свободу после полутора лет в заключении. Могла бы и порадоваться. И она радовалась искренне, всем сердцем. Но ее счастье зависло на краю зияющей бездны, существовавшей в ее душе уже больше десяти лет.

Грант обещал вернуться к трем часам, когда девочки должны были уехать. Коко притихла, что было ей несвойственно, и сидела на крылечке с утками и Юнгой. С лошадьми она уже попрощалась и проехалась по тропинке верхом на Охело, обняв лошадку за шею. Что удивительно, не проронила ни слезинки. Но потом пропала куда-то на час и слезла с дерева с опухшими и покрасневшими глазами.

Каждые две минуты Лана смотрела на часы, и без десяти три наконец вышла и села на крыльцо. Ее окружили дети. Коко пощекотала шею Бенджи иголкой араукарии — тот вскочил и запрыгал, отбиваясь от невидимых насекомых. Все было, как в обычный день.

Коко захлопала в ладоши.

— Это тебе за то, что насыпал иголок мне в кровать!

После той рождественской ночи Лана открыла Гранту, как Бенджи оказался у нее. Грант поклялся, что его чувства к ней не изменятся, что бы она ему ни рассказала, и тогда она раскрыла ему правду о Моти и о том, как он прятался в доме все это время. Вскоре Грант полюбил Бенджи, и теперь они часто бывали вдвоем — ухаживали за лошадьми и приводили дом в порядок.

Первым приехал Грант и сел с ними на крыльцо. Крепко поцеловал Лану в губы — его поцелуи по-прежнему волновали ее, как в первый раз, — и раздал детям круглые пирожные-моти.

— Фирменные пирожные миссис Ивамото, — сказал он.

Стоило ему сесть, как Юнга попыталась взобраться ему на колени, забила хвостом и ударила Лану по лицу. Собака обожала Коко, да и Лану отчасти считала своей хозяйкой, но Грант был ее любимчиком. Он чесал ее пятнистое брюшко и скармливал ей объедки со стола, когда никто не видел. Лана часто его за этим заставала.

Когда неопределенность первых недель и случай в лагере остались позади, Грант стал их верным заступником. Ее лавовым камнем. Он искренне интересовался происходящим в ее жизни. В отличие от Бака — тот даже не спрашивал, как прошел ее день. Грант помогал им с пчелами, изучил пчеловодство и лекарственные свойства меда. Интересовали его и местные птицы: оказалось, он прекрасно имитирует их крики. Он даже попробовал научиться рисовать, но Лана с девочками согласились, что в этой сфере он не одарен. Зато дерево под его резцом оживало. Но главное — он участвовал в их жизни и был неравнодушен. За ним Лана чувствовала себя как за каменной стеной, а его любовь была непоколебима. И Лана полюбила его всей душой.

Солнце палило нещадно. Коко встала и принялась ходить взад-вперед.

— Все хорошо, дорогая? — спросила Лана.

— Не понимаю, почему родители не могут просто переехать сюда? Можем жить все вместе! — выпалила девочка.

Лана думала об этом. Готова была на все, лишь бы сохранить ощущение семьи, появившееся у них за эти полтора года. Вместе они построили такой прочный фундамент, а теперь ей казалось, будто кто-то отнимает у нее ноги и половину сердца.

— Вы с родителями можете приехать к нам в любое время и оставаться, сколько захотите. Может, они даже будут отпускать вас ко мне на лето. Как знать?

Коко поморщилась, а ее голосок повысился на целую октаву.

— Но мне тут хорошо! И Юнге тоже!

— Вулкан всегда будет твоим домом. Помнишь, что сказала Тетушка? Что любимых людей и места мы носим в сердце. Они остаются с нами навсегда, где бы мы ни были.

Коко приободрилась.

— И любимые животные!

— Точно.

Дни, проведенные в доме Тетушки, научили Коко верить в себя и принимать свои уникальные способности.

— Я рада, что именно тебе выпало заботиться о нас.

Вся решимость Ланы испарилась вмиг. Она раскрыла объятия.

— Иди ко мне.

Коко подошла и села ей на колени. Лана погладила ее спинку, а слезы полились ручьем и не прекращали.

— Я люблю вас троих, как родных детей. Вы же это знаете? Эта война обернулась для меня несказанной удачей. Все вокруг