Катарина театрально закатила глаза.

– Рудольф он будет, ясно дело, – отозвался Рудольф, и, поскольку в этот момент подали ужин и голодная Катарина набросилась на еду, ее муж оставил за собой последнее слово и счел вопрос решенным.

1847

Катарина

– Катарина, поторопись! – услышала она слова Рудольфа в перерыве между сильными схватками.

– Поторопиться? Почему? – застонала она.

– Иначе наш четвертый ребенок станет первоапрельской шуткой!

О чем это муж говорит?

– Нынче десять часов вечера. Если ребенок не появится на свет в ближайшие два часа, то он родится 1 апреля.

– Уж и не знаю. А это важно? Решаю-то все равно не я. Позови лучше акушерку, скорее! А потом ступай к Френи. Она дома сидит как на иголках. Убьет меня, если мы не дадим ей знать.

– Тогда останется только еще Аннарёзли, – пробормотал Рудольф.

Но Катарина уже мучилась новой схваткой. Если бы жива была свекровь, с тоской думала Катарина. Как не хватало теперь ее спокойствия и опыта. Дорли добросовестно занималась детьми, но она совсем юная и свекровь не заменит. А свекор спал сном праведника, да и слава богу. От женских дел он всегда держался в стороне.

– Либо у твоей четвертой дочери огромная голова, либо это все-таки мальчик, – сообщила акушерка после первого осмотра.

Шейка матки уже раскрылась.

– Но кто бы ни был, ждать осталось недолго.

Уж с легкими-то у ребеночка все в порядке: об этом он объявил первым своим пронзительным криком. Рудольф с любопытством склонился над сморщенным свертком в руках у акушерки, а потом расплылся в улыбке.

– Мальчик, – провозгласила акушерка, – поздравляю!

И перерезала пуповину.

– Наш маленький Рудольф, – отозвался отец.

Катарине теперь было все равно. Главное, ребенок родился здоровым и роды наконец-то прошли. Было час тридцать, 1 апреля 1847 года.

На следующее утро, когда девочки знакомились со своим братом, Хеди остановилась в стороне.

– Что же ты, Хеди, иди погляди, потрогай братца. Хочешь за ручку подержать? – спросил Рудольф.

Дочка покачала головой.

Рудольф опустился на колени и тихо спросил:

– Боишься, что папа больше не будет тебя любить, потому что появился маленький Рудольф?

Она кивнула и ответила шепотом:

– Я же всего лишь девочка.

– Всего лишь? – переспросил отец. – Это как? Ты моя старшая, мой первенец, и так всегда и будет.

Он взял ее на руки и хотел поцеловать в щеку, но она отстранилась.

– Пап, я же большая, опусти меня вниз.

Уже несколько недель дожидалась Катарина, когда барабан для обжарки зерен и меланжер перевезут в Хорген и бывшая комната Роли освободится. Мать довольно быстро оправилась после родов, а у крошки Рудольфа была не только большая голова, но и такие же крепкие ручки и ножки, которыми он сучил весь день, будто ему не терпелось наконец начать бегать вместе с сестрами. Его отец много времени проводил в Хоргене. Брал экипаж, возвращался пешком, а иногда шел пешком и туда и обратно, не дожидаясь почтового дилижанса. В городе уже наступила весна, на Линденхоф цвели липы. Пришло время, Катарина кое-что задумала, хотелось удивить Рудольфа.

И он был немало удивлен, когда вечером, после трех часов пути из Хоргена обратно в Цюрих, вошел в дом на Маркт-гассе. Катарина и Аннарёзли уже ждали его в магазине. Рудольф едва вошел – сразу заметил перемену. Здесь все было по-иному. Справа и слева от входа стояли круглые мраморные столики с богато украшенной железной ножкой и по два стула у каждого. Катарина вышла ему навстречу в бледно-зеленом платье в стиле ампир с завышенной талией и рукавами фонариком и заняла место за одним из столиков. Аннарёзли принесла на серебряном подносе две чашки, кувшин с горячим шоколадом и два изящных бокала с десертным вином.

– Будьте любезны, сударь, присядьте и составьте мне компанию, – пригласила Катарина мужа, – глоток шоколада – подкрепиться, и немного вина?

– Что это вы опять придумали? – Рудольф сделал глоток вина и отхлебнул горячего шоколада.

– Первое кафе у Шпрюнгли в Маркт-гассе, – объяснила Катарина, – в Париже, Лондоне, а теперь вот и в Цюрихе.

– Как вам удалось освободить для этого место? И откуда вообще взялась мебель?

– Мебель принадлежит вдове Хюрлиманн, а в бывшую комнату Роли мы перенесли все лишнее из магазина, чтобы освободить место для столов. Это точно будет успех.

– Ты уверена? – спросил Рудольф. – Жители Цюриха не большие любители проводить время в кафе.

– Это мужчины. А женщины? – напомнила Катарина. – Вот увидишь. Здесь дамы могут встречаться и получать удовольствие, не вызывая кривотолков. Мы же не можем, как вы, мужчины, в одиночку пойти в трактир и заказать себе бутылку вина. Без сопровождения мужчины – не положено. А здесь, у Шпрюнгли, дамы могут заказать чашку шоколада и бокал сладкого вина из Меннедорфа или Штефы, и никто не посмотрит косо. Да они только и ждут подобного изысканного заведения, как наше кафе. Вот увидишь.

– Я хотел бы знать только одно, – отозвался Рудольф, зевая после долгой пешей прогулки на свежем воздухе, – как вам удалось добиться согласия моего отца? Вы связали его и заперли в пекарне? Он бы точно вмешался, если бы увидел, как вы собираетесь принимать скучающих дам за чашкой какао.

– А вот и нет! – улыбнулась Катарина. – Твоего старого отца вот уже несколько недель как подменили. По крайней мере, он очень переменился ко мне. Конечно, я же наконец совершила что-то сто´ящее – родила наследника. Так что теперь наслаждаюсь свободой. Кто знает, как долго это продлится. Хочешь его видеть – ищи у колыбели Йоханна Рудольфа. Он возится с малышом без конца. Эти двое прекрасно ладят.

– Ты правда говоришь о моем отце? – изумился Рудольф.

– Он теперь своему внуку и бабушка, и дед.

– Господа желают еще чего-нибудь? – взволнованно спросила Аннарёзли.

– Нет, большое спасибо, – сказала Катарина, и Аннарёзли присела в книксе. – У нас пари, кем будет наша первая посетительница. Ты участвуешь? Я думаю, это будет фрау Висс с ее кудрями штопором, моя прежняя хозяйка-портниха, а Аннарёзли ратует за Грету Амбюль из Якорного переулка. Мы поспорили на плитку шоколада.

– Я ни за ту ни за другую. Я за третью. И если я выиграю, вы мне обе будете должны по плитке шоколада.

Рудольф

Рудольф любил ходить пешком. С тех пор, как он дважды в неделю отправлялся в Хорген, даже похудел. Живот уменьшился, а ноги окрепли, как в годы странствий. На ходу лучше думалось, приходили в голову новые идеи.

Рудольф нанял Шиллинга управляющим и заместителем. Хайнрих переехал на мельницу с женой, и, пока он занимался фабрикой, Сузанна обихаживала