– Верь не верь, а все будет не по-нашему, нас никто не спросит, – сказала вдруг Марья и задрала вверх упрямый подбородок.

– Это ты, Марья, зря, – ответил Увальцев, – зарплаты на шахтах растут? Растут. Если план перевыполнишь, зарплата больше? Намного. Производство восстановили, строят новые заводы. Начинают национализировать то, что отдали трестам. Кажется, мы куда-то движемся, кажется, начинаем подниматься, лишь бы только все это не остановилось, не прекратилось, и все эти крысы, которые засели по кабинетам по всей стране, имея одну только цель – разрушение, подрыв государства и уничтожение всего, что делается для простых людей и во славу России, не задушили бы революцию, не задушили бы русского человека, стремящегося к развитию. Я бы всю эту контрреволюционную шваль своими бы руками расстрелял…

– Ну почему ты так говоришь? – вдруг спросила Полина. – Где ты видел этих самых… крыс?

– Э… Полина… – Афанасий прищурил глаза и покачал головой. – Видел я их столько…

– У вас на шахте?

– У нас на копях их как раз нет, начальство хорошее, честное. А вот там, откуда я приехал… Такой завод развалили, довели почти до закрытия. Но не дали закрыть, все-таки выжил он, Дзержинский запретил закрывать, а начальство сменил. Скажу одно: с таким руководством, как на моем родном заводе было, и никаких немцев не надо, сами все сдадим!

– А что они делали, эти руководители? – спросил Федот из чистого любопытства.

Увальцев усмехнулся в ответ:

– Много чего. Главное, что больнее всего ударяло по производству, так это закуп сырья по высоким ценам. Понимаешь, когда один завод вступает в сговор с другим. Один завышает цены на сырье, другой делает вид, что его эти цены устраивают. И так постепенно цены становятся настолько высокими, что конечный товар становится слишком дорогим, его не покупают, завод разоряется. При этом по бумагам все шито-крыто: одни предложили, другие купили. В 1926-м Дзержинский со многими заводами так разобрался.

– Но зачем кому-то так делать? Разве начальству нужно, чтоб завод закрылся? – спросила Полина. – Ведь тогда они потеряют работу и высокий пост.

– Но ведь они заказ выполняют.

– Какой такой заказ?

– Своих настоящих работодателей, из Англии или Германии там, Америки. Буржуи сбежали за границу, но со своими управляющими и инженерами связь-то поддерживают. К тому же они на завышенных на сырье ценах зарабатывают, а потом надеются сбежать из Союза вместе с деньгами, да туда, где их ждут.

– Так это заговор? – наконец поняла Полина.

– Он и есть.

– Чтоб русским не дать развивать промышленность? – уточнил Федот.

– Ну конечно!

В комнате разлилось недолгое молчание, всем нужно было осмыслить сказанное Афанасием и понять те схемы, что он описал, а главное, подумать о том, не преувеличивает ли он и насколько возможно в действительности все, о чем он рассказал.

– В Рудниках школа строится, семилетка. Взамен старой четырехлетней, – прервала тишину Полина и бросила долгий взгляд в горницу, где играли Наташа и Лука. Как любил Афанасий ее в такие моменты просветления, когда она могла рассуждать здраво и ухватывать нить разговора, когда злость на других, на детей, на невозможность избавиться до конца от обязанностей по дому отпускала ее! В такие минуты он был отчего-то уверен, что этот миг озарения будет длиться вечно и что уж Полина не зашипит ни на него, ни на Наташу, ни на Женю, ни на соседей, не будет спорить и язвить, говоря совсем не то, что думает, только чтобы ранить других. Однако всякий раз эта его наивная вера заканчивалась разочарованием: будто какой-то механизм в голове Полины переключался, и она из нормальной русской женщины превращалась в избалованную аристократку, хотя никогда в казацко-холопьем роду ее никого не было из княжеского рода. Будто кто-то вселялся в нее по несколько раз за день, какая-то другая, темная сущность, выдворяя из нее разумную, светлую, простую Полину!

– Веками жили без школ, и ничего, – опять фыркнула Марья.

– Чего ты говоришь-то? – пробасил неожиданно Федот, развернувшись к жене и побагровев так, что Полина не могла усидеть на месте. Вспышка ярости в нем была столь внезапна, что Увальцев обомлел.

– Ну это ты, Федот Антипыч, не горячись, – нашлась Полина, – еще рукоприкладства у меня в доме не хватало! Афанасий! – и она сверкнула глазами на мужа, он тотчас выпрямился за столом. Она не выносила мысли о том, чтобы кто-то поднял руку на женщину, потому как самой повезло: муж и слова неласкового ей за несколько лет не произнес и тем более не обижал. И потому для Полины обида, нанесенная другой женщине, была сродни личному оскорблению.

– Будет тебе, Федот Антипыч, – вступился Афанасий.

– А чего я говорю? – возразила меж тем Марья и окинула присутствующих упертым взглядом, а затем опять высоко подняла многослойный подбородок и фыркнула. И она, и Федот были так полны и низкорослы, что руки, свисая, образовывали как будто купол, коромысло, и Полина следила теперь за этими большими руками Федота, боясь, как бы они не подняли кулаки.

– А то, что дети, – стал ей отвечать, немного успокаиваясь, Федот, – пусть учатся. Мы грамоты не знали, так пусть они хоть ведают. Лука пойдет на будущий год в школу, что, плохо, что ли?

– Профессию, глядишь, освоят, – вторила ему, успокаиваясь, Полина. – Не все в шахте работать, сажей дышать да харкать кровью. – Последние слова она произнесла с особенной неприязнью, но ни Федот, ни Афанасий не восприняли их близко к сердцу: им самим хотелось для детей лучшей жизни, чем была у них.

Весь следующий день Афанасий занимался домом: починил частокол в огороде, до которого у него никак не доходили руки раньше, а затем был с детьми. А поздно вечером в густых и вязких сумерках он запряг телегу, подхватил нескольких шахтеров, и вместе они отправились в лаву.

С того самого дня, как Герасим появился в их дворе, стали происходить странные, диковинные вещи, которые Полина никак не могла не замечать. Всякий раз, как Герасим приносил поутру воду, заносил ведра в избу, попадись ему она одна или с Женей