– Первое впечатление было самым верным: всех ты сглазила, всех. А любовь твоя теперь этого не перечеркнет. Сделать нельзя… ничего. Тяжкий грех это, Уля, ох тяжкий грех ляжет на душу твою. Ох! Ой!

И опять Ульяна застыла, глядя на недовольное, насупленное лицо бабушки. Но была в нем и доброта – маленький ее проблеск. Темный ум стал шептать Ульяне дерзкие, скверные, подлые мысли: «Так не лучше ли оставить все так как есть? Быть может, так будет лучше, освободишься от чужих детей, да останется место своим! Сколько их еще пошлет Бог! Смириться с горечью утраты, околдовать любимого мужа, чтобы и он стерпел удары судьбы да смирился, смягчился. Свои, поди, лучше чужих». Зловещая усмешка исказила ее тонкие завистливые губы.

Старуха Акулина, увидев, как изменилась в лице Ульяна, как спокойно встретила известие, еле слышно вздохнула и вошла было в избу, но что-то заставило ее воротиться; Ульяна по-прежнему не сводила с нее недовольных, но уже просветлевших, успокоенных глаз, более не подернутых густым отчаянием.

– Не будет тебе счастья, Уля… Видела я вещий сон… не будет у тебя своих детей, и этих погубишь. Ждет вас одинокая старость.

– Врешь! – вскричала Ульяна и сделала шаг вперед, нависая над невысокой старушкой.

– Богом клянусь, было видение мне!

Она подняла вверх перст, грозя, и в этот миг вдруг над бором раздался ослепительный грохот – то гремел гром, а следом за ним молния рассекла черный небосвод на множество острых осколков. Поразительно было это явление среди тихой спокойной летней ночи без дождя и тяжелых туч. Поразительно было, как светло вдруг на несколько мгновений стало в бору, как засияло лицо Акулины с поднятым вверх кривым морщинистым пальцем. Ульяна, по натуре своей страстная, не знающая меру в чувствах и легко бросающаяся из крайности в крайность, чуть не подпрыгнула в ужасе, а затем пала на колени, поставила лампу на землю и схватила Акулину за юбку, совсем уже не понимая, что делает.

– Помоги, бабушка, прошу тебя, помоги! Должно быть зелье! У тебя должен быть отвар! Дай мне, я вылечу всех!

– Не помогут отвары, Уля.

– Тогда что? Что поможет? Мне любы эти дети, помоги, – по ее щекам текли слезы, мерцающие в темноте, чуть облитой дрожащим светом лампы.

Тогда смягчилось лицо старухи, разгладились грозные складки, и она так быстро преобразилась, словно этого только и ждала, чтобы внучка умоляла ее. Она тяжело вздохнула:

– Попытка не пытка!

И повела ее в землянку.

После этого Ульяна обмывала Машу, Сашу и Феклу в бане да читала над ними все ночи особенные молитвы, которые ей дала бабушка, и по истечении года отмолила всех троих; судороги Машеньки навсегда ушли, и усопшая мать перестала являться ей во сне.

Предсказания Акулины сбылись: за всю жизнь с Вениамином не родились у Ульяны дети. Потому его чад она полюбила как своих; странным было то, что они никогда не болели, злые языки шептались, что на всех Ульяна наложила заклинание оберега, которое будет на протяжении их жизней защищать их от болезней. Эти странные события, произошедшие в Лытково в период Первой мировой войны, объясняли, почему к семье Вениамина было такое настороженное отношение в целом и почему Марфа Федотова не желала видеть Марию своей невесткой. Мало кому хотелось породниться с Ульяной, женщиной не злой, хоть и ехидной, но, главное, со столь мрачной славой, витавшей над ней, как стая крикливых воронов.

Глава восьмая

Шли тягучие осенние и зимние месяцы, в течение которых агитаторы не забыли про маленькую Степановку, продолжали приезжать, с каждым разом заручаясь поддержкой все большего количества дворов, пока не добились почти полного согласия деревни. Теперь черед встал за тем, кого считали богатеем, но одновременно и не кулаком в истинном значении этого слова, что ставило представителей властей в двоякое положение: как было расценивать Федотова-кузнеца, который пользовался трудом батраков, но не был мироедом? И как было безболезненно внедрить его в новый справедливый строй? Да было ли это возможно?

Хрустящий снег покрыл степи высоким, искрящимся на солнце ковром, словно небеса разбросали вокруг миллионы алмазных пылинок. Огромное яркое светило то слепило глаза, отражаясь в кругом царящей белизне, то мутнело, когда белые дымящиеся облачные клубы заволакивали его, словно кто-то обмазывал диск солнца сливочным маслом. Лишь прозрачные березовые рощи чернели вдали, обнажая стоящий за ними вечнозеленый бор. Но и невесты-березы, и темные сосны принакрылись снегом, точно серебром, и чинно-важно сияли на солнце в эту тихую, безветренную, морозную, но светлую погоду. Солнце было частым гостем на Урале, даже зимой оно поднималось над степью, словно для того, чтобы успокоить тревогу, раздражение, испокон веков наполняя людей надеждой на лучшие времена, более светлые годы, месяцы, часы, минуты.

В обед гнедая лошадь привезла сани с Фатеевым и Солонковым на хутор к Федотовым. И хотя Елисей не ждал гостей, он казался не слишком удивленным их неожиданным приездом. Дамоклов меч, спускавшийся все ниже, теперь навис над самой шеей, так и грозя обрушиться. Худое бородатое лицо его, испещренное морщинами, обычно добродушное, теперь казалось чужим: настолько хмурым был Елисей, когда впустил гостей во двор. Полная фигура Марфы показалась в окне больших холодных сеней и тут же исчезла: как бы ей того ни хотелось, все же она боялась рассматривать гостей в упор.

– Зачем пожаловали, товарищ Солонков, товарищ Фатеев? – спросил Елисей, и голос его показался им деревянным, будто не он издавал звуки, а за него говорил некто другой, равнодушный и отстраненный. И так чудно сочеталась эта холодность с тем, как на морозе каждое слово выдыхалось из уст с теплым паром, затейливо рассеивающимся в свежем воздухе, что казалось: вражда, прокладывающая свой путь между ними, была надумана и легко преодолима.

Агитаторы переминались с ноги на ногу, согреваясь: теплые овчинные тулупы плохо защищали от мороза, когда человек переставал двигаться, а тем более было морозно после долгой дороги в санях.

– За тем же, что и ко всем, товарищ Федотов, – ответил Фатеев.

– Я не знаю, зачем вы ко всем ездили, – сказал сухо Елисей; его смутил ответ Фатеева. Разве приехали они не для того, чтобы конфисковать его дом и землю? Внутренне он был готов к страшному.

– Будем вас в колхоз звать, – наконец прямо высказался Солонков.

– В… колхоз? – повторив это, Елисей совсем растерялся: не такого он ждал от советской власти. Весь его облик на несколько минут изменился, черты лица его смягчились, приняв выражение какой-то удивительной для столь немолодого казака безропотности.

Почувствовав его