– Вот оно что… А что не в сто раз?

– А какой штраф накладывают на крепких мужиков, которые отказываются зерно продавать по твердым ценам, ты, чай, не знаешь? Пяти–, десятикратный… Как советская власть, так и мы… Лука Яковлевич…

– Подлец твой Лука Яковлевич! – Василий не выдержал и вспылил. – Но с ним все ясно! Мне одно непонятно: ты-то… ты зачем ему пособничаешь?

Алексей тихо засмеялся, но так сдавленно и странно, будто шипя. Глаза его с бесцветными ресницами, очерченные розовыми болезненными линиями по кромке век, по-прежнему смотрели на Василия безжизненным, пустым взором, столь несогласным с улыбающимся ртом, словно части его лица существовали и двигались отдельно друг от друга.

– Так не вступай в колхоз, и никто тебя не тронет. А не уплатишь долг по весне… Сам знаешь… спалим тебе хату!

Василий побагровел и сделал было шаг навстречу Алексею, но остановился, лишь дыхание его против воли участилось, будто возмущение, вскипевшее в нем, высосало весь кислород из легких. Он, лопоухий весельчак и добряк, казался сейчас совсем другим человеком, способным силой постоять за себя. Алексей глянул на него зло и опасливо, а затем развернулся, чтобы уйти. Он сделал несколько шагов, когда тихие, но полные возмущения, слова догнали его:

– Кулак твой Лука Яковлевич! Мироед! А ты… ты подкулачник! Вот и весь сказ!

Выкрикнув это, Василий отвернулся и взял под уздцы лошадь, но толстые тугие пальцы едва слушались его, они так и стягивались в кулаки.

Вдруг за его спиной Алексей схватил первое, что попалось ему под руку – оставленные у крыльца грабли, – и кинул их в Василия, попав точно по спине; грабли, описав короткую дугу, резко ударили, как хлыстом. Василий, не понимая, что случилось, сжался от боли, не в силах ответить обидчику. Но свидетелем этой неожиданной сцены стал Федор, который неотлучно следил за братом и соседом. Согнутая фигура и беспомощность Василия из-за сильного удара острыми стальными зубцами грабель так полоснули по Федору, что сердце его тут же наполнилось клокочущим бешенством. Он перелетел через частокол и вмиг настиг ускользающего Алексея, а затем быстрыми ударами кулаков в грудь провел его до самых ворот, и уже там, за калиткой, Котельников, едва успевавший дышать, повалился на землю. Несколько мгновений Алексей приходил в себя, лежа рядом с забором, где разрослась глухая крапива и переросший укроп, затем подобрал коленки, поднялся и припустился бежать подальше от разъяренного Федора; только крик его разносил по пыльной улице студеный ветер:

– Ну, Федька, такой-сякой, подлец ты этакий, заплатишь мне за это! Не видать тебе, предатель, Аринки, такой-сякой, стервы-курвы!

В то утро Федор совсем не понял его угрозы, но уже через несколько дней жестокий смысл ее дошел до него вполне.

Прошло несколько дней, и вот события, одно страшнее другого, развернулись в Косогорье. Как-то ночью темное небо, окропленное, словно каплями, покойным мерцанием холодных пылинок звезд, озарили языки пламени, отчего люди стали просыпаться и выбегать на улицу с тревожными криками. То горел дом председателя сельсовета. Вскоре огонь перекинулся на сараи и амбары, а с них – на постройки соседей и их дома. За ночь сгорело несколько дворов, в том числе Арины Котельниковой и ее семьи.

Одна была радость и утешение для пострадавших: все семьи спаслись, хоть и остались без крова. Тут же родились пересуды, что видели известных на селе подкулачников поблизости от дома председателя прямо перед пожаром, и уже утром из города приехали представители ОГПУ. Они должны были арестовать и допросить подозреваемых, но те исчезли, и жены и сыновья их только разводили руками, утверждая, что не знают, где они могут укрываться.

Арину, мать, ее братьев и сестер приютили родственники, как и остальных пострадавших. От пережитого горя люди словно онемели и стали безмолвными. Они бродили как тени на пепелищах своих домов, пытались разгребать завалы, но все валилось из рук, силы оставили их. Лишь самые стойкие, как Арина, как ее брат и еще несколько человек, наперекор случившейся подлости улыбались и вели себя так, будто не осознали своей беды, словно это не с ними случилось горе, а с кем-то другим, а они только приходят помогать, и их никак не касается это внезапно обрушившееся на них несчастье. Каждый день односельчане отлучали кого-то от работы по хозяйству или в поле и отправляли к пострадавшим – разгребать завалы, чтобы успеть поставить срубы до наступления холодов.

Но то было только начало: через два дня вечером загорелся коровник. Дым толстой трубой пронзил темнеющее синее небо, мерцающее от алых лучей солнца, и все догадались, что случилась беда. Все, кто был не в поле, бросились тушить пожар и спасать коров, среди них и Арина с матерью, и Ольга с Оксаной. Василий в это время был в поле, а Федор был с Котельниковыми, помогал соседям очищать завалы от сгоревших остатков изб и сараев.

Женщины и старики поспешно выгоняли коров из коровника, с ними был и подоспевший Федор, другие по цепочке передавали ведра с водой из близлежащего колодца, но едва ли можно было спасти постройку, и с каждой минутой надежд оставалось все меньше: огонь перекидывался с балки на балку, проникая внутрь. Арина смочила платок водой и обвязала им нос и рот; она везде проскальзывала первой и здесь оказалась одной из первых внутри, зажатая толпой коров, которые слишком медленно двигались на волю.

Когда стали рушиться балки в самом конце коровника, мать Арины издала истошный вопль, его подхватили другие женщины; коровы, обезумев от страха, выбегали из дымного коровника, снося людей на своем пути: те только и успевали отскакивать в сторону.

Федор вдруг понял, что упустил Арину из виду, осмотрелся быстро по сторонам и бросился в самую гарь, едва успевая увернуться от бегущих на него коров.

Мать Арины с замиранием сердца смотрела, как выскакивали женщины и коровы, но ее дочери среди них не было. Ей казалось, что сердце сдавила невыносимая тяжесть, будто кто-то уронил в него свинец; ей бы броситься теперь наперекор этому стаду, ей бы искать в черной гари свою дочь, но ноги словно приросли к сухой траве и черной земле, и она ни на шаг не могла сдвинуть свое маленькое и сильное тело с места.

Вдруг, точно видение, пошатываясь от напряжения, вышел Федор, неся на крепких руках Арину – хрупкую, жалкую, раздираемую изнутри сухим кашлем, с опаленным копотью лицом