– Господь всемогущий, пошли мне знак! Как ты велишь, так и выберу, – прошептала Тамара не про себя, а вслух, признав тем самым свое совершенное бессилие и равнодушие к тому, что ее потаенные мысли узнают другие. И лишь только вымолвила она последние слова, как глаза ее расширились от ужаса, а скулы подернулись от сдавленного внутри рыдания: рука ее скользнула под рубаху кричащего ребенка и случайно нащупала его горячую спинку. Тамара быстро прощупала его ладони, затем шею, щеки, влажный лобик, а затем закатила глаза и издала страшный стон.

– Что такое? – воскликнула Акулина.

– У него жар! – только и смогла выдавить из себя несчастная мать.

– Вот уж верно говорят, пришла беда – отворяй ворота! – прошептала Татьяна.

Тамара уложила сына на кровать и стала снова щупать его, не замечая, как он яростно бьет ножками и ручками и как истошно кричит. Акулина дала ему водички, он жадно пил из кружки и чуть не подавился, закашлялся и стал кричать еще сильнее.

– Тамара, куда его такого в стужу везти? – прошептала старушка. – Нельзя.

– И без тебя знаю, что нельзя, – отрезала Тамара.

Несчастная женщина расценила болезнь ребенка как знак небес: она сохранит детей, если оставит их родным. Лицо ее стало мрачным и отрешенным: она готовилась к расставанию со своими чадами. Внезапно мрак ненависти к большевикам развеялся как дым, и она вдруг представила себе Семена таким, каким он был на самом деле: верным другом, соратником, честным человеком. Все это про него она знала и раньше, но запрещала себе признаваться в этом. Но теперь что-то подсказывало ей, что и муж именно таким увидел бы Новикова, и муж бы поддержал ее решение. Что произошло с ней? Откуда такая перемена? Никогда бы она не подумала, что сделает то, что намеревалась сделать теперь.

Агафья, закончив сборы и связав простыни и одеяла в узлы, заглянула в комнату. Нюра с непониманием смотрела на взрослых и сидела тут же, подле кричащего Филиппка, скучно свесив голову. Тамара резко обернулась к Агафье и сказала, холодно сверкая глазами, изо всех сил сдерживая чувства:

– Агафья, я решила. Прими мое и отцово благословение, ибо говорю в столь тяжкий час и за него тоже. Семен за тебя постоит… и нам покойно будет, если ты за него пойдешь… детей убережешь. Возьми в сундуке мой свадебный сарафан, хоть что-то пусть останется тебе на память о нас. – С этими словами она быстро достала из сундука нарядный свадебный сарафан, шелковый, белый, отороченный по подолу и рукавам богатым кружевом, – традиционный свадебный сарафан зажиточных казачек.

Внезапно Агафье показалось, что она была не молодой женщиной, а еще девочкой, которая ни за что не сможет оторваться от юбки обожаемой матери. Она сама не поняла в себе этого: почему она вдруг расчувствовалась, как ребенок, и готова была рыдать и пенять матери, что та бросает ее и оттого не любит ее по-настоящему.

– Мамочка, нет, – сказала Агафья, глаза ее расширились от ужаса, – не оставляй меня.

– Тебе ни к чему с нами ехать. Дети не в ответе за грехи отцов своих.

– Какие грехи, матушка!

– Знать, на роду у нас написано пострадать за все грехи, и свои, и предков наших, чтобы на вас они не перекинулись. Потому этот крест мы с отцом понесем вдвоем. Ты не нужна нам там: малых детей у нас не будет с собой, твоя помощь ни к чему.

– У вас еще дети родятся, вы еще молоды, и я вам помогу, буду нянчить.

– Нет, – Тамара покачала головой, – там, куда мы с отцом отправимся, детей не рожают.

– Да не кручинься, внучка, – вымолвила Акулина как можно бодрее, хотя сама не верила своим словам, – через два-три года приедут родители за вами… Дом-хозяйство устроят… и приедут.

– Нет, нет, нет! – вскрикнула Агафья.

– До чего настырная ты девка, – устало и раздраженно произнесла Тамара. – Ни к чему вам пропадать вместе с нами, неужто не поняла еще? Не для того я вас рожала, ночей бессонных не спала, грудью вскармливала, зацеловывала и лаской обласкивала, чтобы сгинули вы, как Марфочка и Илюшка, – Тамара вспомнила ненаглядных и когда-то отчаянно любимых детей, которых она потеряла в молодости.

Агафья стояла как вкопанная. Слова матери действовали на нее гипнотически, и вот уже она сама размышляла, что ей лучше остаться, ведь это всего вернее, и зачем же ей, молодой, способной, неглупой, пропадать, тем более когда она любила и была любима? Разве не главная ее задача теперь была – создать собственную семью, продолжив род Ермолиных? Не глупо ли было всем погибать в заснеженной тайге? А затем тупое омерзение от этих себялюбивых рассуждений горячей волной медленно скатилось на нее. Да, она была отвратительна себе, тошнотворна, как будто была какая-то другая Агафья, как дух витавшая рядом и смотревшая на нее со стороны с осуждением, а все же та, первая Агафья, знала, что мать права и сама она права, и остаться нужно: надо сберечь себя, – и та первая Агафья смеялась в лицо второй. Да-да, так оно и было! Она отчего-то предчувствовала, что это себялюбие в ней победит и она поддастся на уговоры матери, не найдет в себе сил воспротивиться ее слову.

Татьяна начала закутывать плачущего Филиппка в простыни, но она не успела завернуть его в тулуп и приготовить для улицы, как не успел Семен снести все узлы в сани. Тяжелая поступь послышалась во дворе, а затем в сенях. Не родной, а чужой манерой отперли дверь и вошли в светлую комнату, где трещала русская печь. То явился наконец отряд.

Первым вошел руководитель отряда, а следом за ним – незнакомцы из Пласта. В их ряды затесался и Сашка Иванов, что было недобрым знаком. Лицо Сашки, чужое, чернобровое, горбоносое, с глазами цвета сажи, сильно изменилось за последние дни и являло собой смесь удалого бесстыдства, какой-то особенной, мстительной жестокости и необъяснимого наслаждения от своего занятия. Следом за ним в комнату вошли Семен и Михаил, готовые постоять за Ермолиных. После того как руководитель отряда, Савельев, невысокий мужчина лет пятидесяти, лысый почти на всю голову, но вида смирного и простого, без тени лукавства на лице, объявил приговор, отрядовцы прошли по всему дому, не снимая сапог.

– Собирайте самые необходимые вещи, чтобы не замерзнуть в пути, – говорил по ходу Савельев