– Нет! Согласен, с виду это нелепо, однако…

Их догнал лорд Ливингстон, многословно описывая отведенные им апартаменты и одновременно принося извинения.

– …Боюсь, они будут тесноваты, простите меня. Но постельные принадлежности новые, только что из Парижа, надеюсь, они вам понравятся…

– Ну, разумеется, я уверена, – отвечала Мария.

Она снова чувствовала тошноту и больше всего на свете желала лечь, поставив поблизости таз. И дослушать то, что хотел сказать Босуэлл.

Но его настоятельно препроводили в другое крыло дома, и возможности не представилось.

Мария вытянулась на кровати, закрыла глаза, чтобы отдохнуть и утихомирить желудок. Вошла Мария Ливингстон пожелать ей спокойной ночи, на минутку присела в ногах кровати, и при взгляде на любимое и знакомое лицо Мария почувствовала глубокое успокоение. Она давно жаждала посекретничать с Ласти, но, как ни велико было искушение, это было в высшей степени невозможным, и она поняла, сколь глубока пропасть, отделившая ее теперь от прежней жизни. Она не может секретничать ни с Ласти, ни с кем бы то ни было из тех, кого знала раньше. Теперь она никому не может довериться, кроме Босуэлла.

Без него она в полном одиночестве.

Рано поутру они расстались – Босуэлл возвращался в Эдинбург и оттуда в Кричтон, Марии предстояло преодолеть оставшиеся двадцать пять миль до Глазго. Лорд Ливингстон занял место Босуэлла, сопровождая ее.

Покуда они осторожно пробирались по зимним дорогам, все дальше и дальше углубляясь на враждебную территорию Ленноксов Стюартов, Мария ощущала растущее беспокойство. Западные районы Шотландии имели иные представления о присяге на верность и своих собственных сильных вождей.

По пути они перевалили через высокие земляные насыпи, представлявшие собою останки второй римской стены, называвшейся Антониновым валом, теперь полностью разрушенной. Мария с глубокой печалью припомнила, как Дарнли некогда интересовался следами, оставленными древними римлянами. Когда-то он многим интересовался, или, по крайней мере, ей так казалось.

Неподалеку от Глазго их встретил Томас Кроуфорд, слуга Леннокса. Он был тут, чтобы довести до сведения Марии – и не упустить возможности припугнуть, – что хозяина его нет и он не может ее приветствовать.

Трус! Заперся у себя в комнате в замке Глазго и грызет ногти? Или попросту издевается над ней?

Она не могла скрыть презрения в голосе, заметив:

– Лекарства от страха не существует.

– Милорд ничего не страшится, кроме холода и недобрых слов, брошенных вами его сыну, – парировал Кроуфорд.

Что за противный, нахальный тип этот Кроуфорд – каков хозяин, таков и слуга.

– У вас есть еще поручения? – спросила она.

– Нет, – признался он.

– Тогда попридержите язык, – приказала она и дала свите знак объехать его и продолжать путь в Глазго.

Небольшой городок, раскинувшийся на берегах реки Клайд, вблизи выглядел безобидным и дружелюбным. В центре городка стоял замок, собор и примыкающий к нему дворец архиепископа, пустующий с тех пор, как архиепископ Битон переехал на постоянное жительство в Париж семь лет назад, когда Нокс со своими приверженцами взял верх. К этой маленькой очаровательной группе строений и направилась королева в тот момент, когда заходящее солнце окрасило воды Клайда в алый цвет.

Глава 47

Дарнли вертел в руках перо. Пока он валялся в постели, размышляя о жестокосердии Марии по сравнению с его чистой и сильной страстью, внезапно пришло желание написать стихи. Он поднялся с пропотевших грязных простыней и, оставив кровать, уселся, дрожа в ознобе, за маленький столик. Энтони Стэнден, его слуга, все время находился рядом, готовый оттащить его обратно в постель, но вместо этого получил приказание принести перо и чернила. Он повиновался; Энтони научился повиноваться всегда, немедленно и беспрекословно. Это больше всего нравилось в нем Дарнли.

И вот Дарнли, завернувшись в ночную рубашку, накинув на плечи мех, согнулся над столом, глядя на написанные строчки.

– «Милей»… какая рифма? «Соловей»? Для той, что всех милей, пою, как соловей?.. Нет… «Теплей»? Ах!..

Он уставился в пространство, ожидая, пока слова сами придут в голову и выстроятся правильными рядами, словно солдаты. Как чудесно иметь поэтический талант!

– Ах!.. Вот! – Он выпрямился и принялся писать.

Я мучим мыслью страстной,

Мечусь туда-сюда,

Но муки все напрасны;

Их ведают всегда

И те, кто никогда

Не отдал жизнь свою

Для той, кто всех милей,

Чем ближе я к огню,

Тем мне теплей.

Превосходно! И следующий стих уже целиком сложился в уме.

И горлица о голубке

Не станет слез так лить,

Как изливаю я в тоске

По той, что в силах исцелить

Сердечный мой…

Боль. Боль была столь ужасной, что он не смог бы ее вынести, если б не знал, что скоро с ней будет покончено. Это давало ему огромное успокоение – знать, что у него есть возможность применить свое собственное средство и положить конец боли. И они с Марией навсегда останутся вместе. И в исторических хрониках их имена всегда будут упоминаться рядом.

«Мы станем бессмертными, – думал он. – Существует ли более драгоценный дар, который может предложить любящий?»

– Сир, здесь сэр Джеймс Бальфур, – объявил Стэнден.

Ладно, последний стих обождет. Он понадеялся, что не забудет. Последняя строчка должна быть такой: «Я лишь скажу – прощай!» Но теперь речь пойдет о средстве.

Дарнли приладил маску из тафты, закрыв лицо, надел шляпу, заломив ее набок, чтобы скрыть проплешины, где выпали волосы.

– Войдите, – сказал он, горделиво задрал голову на тонкой шее и поплотней запахнулся в халат.

Вошел Бальфур, стараясь не выдавать охватившего его отвращения. Это был мужчина средних лет с кожей, напоминавшей бумагу, которая плотно обтягивала лицо и почти лоснилась. Он стригся короче, чем было принято среди мужчин, глаза его были такими светлыми, что с первого взгляда казались одним твердым мраморным яблоком, лишенным радужки.

– Я имел честь получить приглашение, ваше величество. Чем могу служить? – проговорил он, преклоняя колени.

Дарнли прошлой осенью помог ему получить назначение секретарем Совета, несмотря на репутацию «худшего негодяя в Шотландии», заслуженную тяжкими трудами при значительной конкуренции: убийством кардинала Битона, разграблением церковной собственности, предательством и богохульством. Бальфур желал служить ему – покуда никто не предложил заплатить больше. До сих пор таких предложений не поступало.

– Если… просто представим… я захотел бы сгубить кого-нибудь, устроив взрыв, это возможно технически? Я знаю, что пушки взрываются, и искусственный замок, выстроенный для этой цели на лугу в Стерлинге,