все менялось день ото дня. Временами ему казалось, что Козловский сумасброд и действует по наитию, настроению, что в уме его четкого плана нет, особенно ему так казалось, потому что следователь КРО был несобран, приходил на работу поздно, уходил рано, копил бумаги на столе, как реликвии, не успевая выполнять задания руководства. Лишь намного позже, ближе к январю, Новиков наконец понял, что все это было частью видимости, которая обезоруживала сослуживцев и всех, кто мог бы вставлять Козловскому палки в колеса. Нет, в действиях Козловского с самого начала был точно выверенный план, была цель, теперь он это понимал, но какова была эта цель? Вот в чем был мучительный, неразрешимый вопрос.

– Или вот Ермолин Павел, – говорил Козловский, потягиваясь и чуть зевая. – Он умышленно сокращал посевные площади… до шести десятин, если мне не изменяет память.

– Как и все остальные, – тут же заметил Семен и вдруг закашлялся от подступившего к горлу сухого хрипа при упоминании имени отца Агафьи.

– Да. Но не у всех отец участвовал в белых бандах.

– Но Авдей Ермолин не находится под следствием…

– А это не так важно. Важно то, что его сын Павел наверняка сочувствовал белому движению тогда и будет сочувствовать любому сопротивлению. Его надо изучить повнимательнее. Нельзя его отпустить так просто.

Новиков вспыхнул. Ему на мгновение показалось, что уж это не часть плана, что Козловский просто пытается выглядеть умным и прозорливым, выслуживается перед начальством, козыряет перед ним самим, Семеном. Потому что то, что Андрей Иванович говорил, не имело никакого отношения к следствию: он словно нарочно оттягивал момент принятия решения, все придумывая зацепки, которых на деле не было. Сын за отца был не в ответе, даже более того, дети часто противоречили родителям. Семен почувствовал, как загорелось его худое лицо от волнения и ощущения обидной несправедливости, происходящей в ОГПУ с дозволения его самого же.

– Простите, товарищ Козловский, может быть, я чего-то не понимаю, но… ведь я же предлагал наказать всех обвиняемых штрафами, я не предлагал никого отпускать безнаказанно. Вы предложили с тридцати человек снять все обвинения…

– Да-да! Но не с Ермолина.

– Ничего не понимаю.

– Учитесь понимать, товарищ Новиков, учитесь. Пока не поздно.

На подобные уничижительный фразы, которые превозносили самого Андрея Ивановича, Семен не находил, что ответить, и совсем терялся, лишь задыхаясь внутри от возмущения. Так и шло следствие: чем больше Козловский крутил и вертел, тем меньше Семен понимал цель арестов и самого следствия.

Сегодня они допрашивали нескольких человек, в том числе старика Тереньтева, которого и без того разорили прошлогодними штрафами.

– Что же вы, Яков Петрович, засевали в былые годы до восьмидесяти… – сказав это, Козловский вскинул изумленно брови и оторвался от бумаг, – до восьмидесяти десятин! – повторил следователь. – А ныне шесть десятин – и все? Работника нанимали, имели три сельхозмашины. Как же так, почему так сократили посевную площадь?

– Времена изменились, да и годы мои не те.

– Да-да, старость не радость, как говорится. Но ведь у вас восемь сыновей, младшему тринадцать лет. Я не берусь ничего утверждать, но вы же сами понимаете, как это выглядит… выглядит как саботаж!

– Называйте, как хотите, но я не понимаю, почему я обязан засевать все восемьдесят десятин. Земля моя, не дарована советской властью, была моей до декретов. Почему же я должен отчитываться о том, что я делаю на своей собственной земле?

– Интересно вы рассуждаете, Яков Петрович, только вот звучит не по-нашему, не по-советски, а… по-старорежимному. Служили в белой армии?

– Вы ведь знаете все, к чему спрашиваете?

– То есть вы не отрицаете?

– Ну, служил.

– В составе армии Колчака, – Козловский склонился над бумагами и зачитал: – в отряде офицера Городцова, отступили в Китай, где проживали до 1923 года. – Он вдруг поднял голову от бумаг и посмотрел на Терентьева с видом искреннего и невинного изумления. – Что же… сюда вернулись? Не теряли надежды на то, что поднимется новое восстание?

Терентьев, шестидесяти пяти лет, седой как лунь, был коротко стрижен, носил длинную серебристую бороду, маленькие выцветшие глаза его под густыми бровями казались безжизненными. Но – удивительное дело – вместе с тем они поражали своей глубиной, казалось, истории тысячи судеб прятались за этими блеклыми оболочками. Семен помнил, как в 1923 году Терентьев внезапно появился в станице, постаревший, поседевший, обросший длинной бородой. С каким почтением к нему относились казаки. Однако после возвращения что-то надломилось в старом казаке; он почти всегда молчал, сторонился людей и не отвечал на расспросы, а если отвечал, то непременно загадками.

– Не терял надежды на спокойную жизнь и на примирение с новой властью. А восстаниями я сыт по горло. Был я в Китае, наши казаки встречались там с оренбургскими казаками, и не на словах наслышан я об Анненкове, своими глазами видел огромные овраги голых трупов, заживо изрубленных его разбойниками женщин, детей… девочку… – На этих словах старческий голос дрогнул. Семен, никогда до этого не бывший свидетелем того, чтобы Терентьев вспоминал о времени, проведенном на Дальнем Востоке и в Китае, с жадностью ловил каждое его слово, но, услышав сдавленный приступ рыдания в его голосе, потупил взор, чтобы не выдавать свои собственные чувства, которые подступили к горлу влажной волной. – Девочку… одну… живую… с отрубленной рукой… один раз нашли в этой горе трупов… Привезли ее в стан… Думали выходить… Требовали справедливого наказания для бандитов, думали, Анненков расстреляет душегубов… Не тут-то было! В тот же день ее незаметно убили по приказу Анненкова, чтобы скрыть следы. Что женщин?! Девочек!!! Девочек насиловали перед смертью, наших же, оренбургских девочек. Люто казнили за отступление из стана… а отступали женщины с детьми с дозволения самого подлеца Анненкова, потому что нечего было есть, попались, как мышь в мышеловке… Нет, товарищ Иван Андреевич, не хочу я больше белых восстаний. Если все белые восстания порождают чудовищ, беспощадных к нам же, простым землепашцам и воякам, то мне такие восстания не нужны.

На этих словах Козловский шепнул Семену весело в ухо:

– Вот те черт, как зубы-то заговаривает! Не верю ему.

Семен стрельнул в него колючим взглядом, но только шепнул в ответ:

– А я ему верю.

После Терентьева допрашивали в очередной раз Ермолина. Новиков недоумевал, к чему было столько раз пытать Павла, ведь ничего нового он ни за один допрос не поведал и только из раза в раз отвечал, что не признает себя виновным и ни о какой кулацко-казацкой организации в Кизляке не слыхал.

Семену особенно тяжело было присутствовать на этих допросах, потому что Павел всякий раз смотрел как бы