глаза ее наводнились слезами, с волос слетел белый пуховой платок, обнажая золотистые волосы, и сквозь тени на стекле лицо ее показалось чистым и ровным, как у совершенной статуи. Несколько мгновений, вырванных у судьбы, как несколько бесценных страниц, перечеркнувших обыденность и бессмыслие его личной жизни, подошли к концу, и память Семена – дивное дело – обогатилась. В ней хранились теперь не только воспоминания о заветных встречах у старинного моста в родном и далеком Кизляке, но и несколько необыкновенных дней хитрой борьбы за бывшего казака Гаврилу Ермолина – часы и минуты, которые он будет бережно нести все последующие годы. И только один тревожный звоночек раздавался в нем все эти минуты и часы после, но Семен не сразу смог понять и распознать его, а день все шел, и неприятный скрежет внутри него нарастал. Дума эта была спрятана где-то на самых пыльных задворках мыслей, и поздно ночью, уже засыпая, он вдруг понял себя. Мысль, что так незаметно жалила его, была о том, удастся ли ему выполнить обещание, данное Агафье, удастся ли вызволить ее мужа или же он вновь разочарует ее?

Глава двадцать четвертая

1938 год

В воздухе рассыпались незримой пыльцой густые ароматы цветущей сирени и терпкой черемухи, желтой акации, крыжовника, осин, тополя, лиственницы, по сторонам широкой холмистой улицы раскинулись белые яблони, а вдоль ворот – низкие желтые одуванчики, которые, сливаясь вдали с зеленой травой, придавали ей соломенный теплый оттенок. Над крышами домов летали черные стрижи с серповидными крыльями, вороны и воробьи носили корм своим птенцам, и где-то совсем рядом звенела, словно музыка, трель соловья.

Холодная, но солнечная свежесть, бередящая какие-то глубокие и потаенные струны души и обещающая что-то сокровенное и несбыточное – сколько бы ни было человеку лет, сколько бы ни познал он горьких разочарований, – проникала внутрь с порывистым дыханием под завывания буйного майского ветра. Таково свойство веселой, наивной весны: оживить мертвое, пробудить непробудное, обещать неисполнимое.

Солнце стояло высоко, слепя глаза, оттого Настасья шла и прикрывала рукой лицо, обрамленное косынкой, а другой рукой с гордостью держалась за Демида – коренастого, широкоплечего, упитанного. Сегодня у него был выходной, и Матвеевы пошли в сельскую лавку. В последний год меж ними случались частые разногласия, которых не бывало прежде: Настасья уговаривала мужа сменить работу. Отца ее не стало, мачеха, и без того не любившая ее, уехала в Усть-Катав вслед за подросшими детьми, которые устроились кто на заводы, кто в пожарные подразделения НКВД. Связь с семьей была прервана, и остался у нее только муж, в котором она души не чаяла и без которого, казалось, не могла ни дышать, ни есть, ни спать, да дети, к которым она была довольно холодна. Оттого с особенной тревогой она встречала события прошлого года и втайне от Демида каждый день молилась за него.

Они шли по холмистой улице и теперь проходили мимо небольшой березовой рощи, вклинившейся в поселок. Под березками сияли нежные синие звездочки перелески, которая кочевала из года в год по земле вслед за корневищем, что с одной стороны под землей отмирало, а с другой нарастало. По канавам желтели цветы селезеночника и чистяка.

– Много ли надобно для счастья? – сказал вдруг Демид и, чуть повернув лицо к Настасье, посмотрел на нее с каким-то юношеским воодушевлением. Жили они очень скромно, заработная плата милиционера была невысокой, и действительно выходило, что для счастья требовалось не так уж и много. Но Настасья думала о своем, и его слова возмутили в ней неприятные чувства.

– Мне надобно только одно.

– Что же?

– Ты знаешь что.

– Нет, не знаю, – ответил Демид, с доверчивым простодушием быстро забывавший о семейных разногласиях.

Навстречу им шли редкие люди, односельчане, с каждым из них они здоровались, замолкая.

– Не лукавь!

– Скажи прямо.

– Чтоб ты перевелся в отделение почты.

– Ох! Ты опять…

Вдруг, в этот самый миг, слова застыли на устах, и лицо Демида побледнело. Настасья, от болезненного внимания которой не могло укрыться ничего, тут же проследила за его взглядом. Впереди, в саженях трех от них шла худая женщина в черной юбке, черном платке и фуфайке. На когда-то удивительно красивом смуглом лице блестели раскосые глаза, в уголках которых еще сохранилась женская прелесть, смешавшаяся с такой странной неизбывной грустью, что на нее больно было смотреть, даже если не знал ее и ее судьбы. Но Демид знал о ней все. Это была Ольга, его бывшая жена, и каждая ее черточка, казалось, рассказывала ее трагическую историю. Демид забрал у нее детей, затем она похоронила младшего сына, а затем и мужа. С самого их расставания Демид не видел ее, знал только по рассказам Зои, как она жила, но не интересовался ею и не хотел помогать.

Она поймала его взгляд и мгновенно узнала его, остановилась, пораженная. В эти молчаливые мгновения, казалось, вся прошлая жизнь, их совместные годы пролетели перед глазами. Настасья, чувствуя все это, скривила ехидно губы, хотя и ей было тяжело смотреть на разбитую несчастьями женщину.

– Ольга! – сказал наконец Демид. – Ты зачем сюда приехала? К Зое?

После всего, что они пережили, ей было странно слышать его голос без злости, без ехидства, а главное, Демиду самому было странно слышать собственный голос таким.

– Да… – она ответила так рассеянно, как будто не поняла его вопроса. – Если можно, то зайду к детям, повидаюсь.

– Конечно можно.

– А вообще я к батюшке Владимиру приехала.

После смерти Алешеньки Ольга раскаялась в том, что не крестила его, стала часто ездить к «катакомбному» батюшке, заказывать молебны за упокой души сына, а затем и Кузьмы. Но ей не хотелось рассказывать об этом, потому что она помнила, что Демид был атеистом, и она мялась теперь, хотела что-то сказать, но не знала что.

– Ох, Ольга… Не знаешь ты новостей наших… – сказал, сделав глубокий и какой-то недобрый выдох, Демид. – Да-да, такие дела.

– Что случилось?

– Арестован батюшка, – вдруг сказала резко Настасья. – Демид отвез его в тюрьму в Усть-Катав.

– Ах! – вскрикнула Ольга. А затем тут же добавила: – Но его отпустят? Ведь там разберутся?

– Конечно! – как можно беззаботнее ответил Матвеев. – За него столько писем было написано, никто не поскупился на доброе слово. Вот увидишь, вернется ваш батюшка домой. Это просто какая-то ошибка. – Ну что же, ты сходи к детям, повидайся, а мы тут… в лавку.

Ольга бросила резкий взгляд на Настасью, словно вопрошая: как она к этому отнесется? Жена Демида действительно казалась недовольной, недобрым ревнивым блеском лучились