– Этого нельзя так оставить, – сказала Арина. – Мы должны писать все вместе письма Сталину. Надо сегодня же начать агитацию. Мы должны пройтись по всем улицам Косогорья.

– Мы? – Федор в недоумении посмотрел на жену, которая всегда хорошела в минута гнева и озабоченности, но вместе с тем ее неосуществимое предложение не могло не вызвать улыбку. – Ты точно никуда не пойдешь. Да и в такой ураган!

– Как это не пойду? Сколько нас человек? Ты, да я, да Емельян, и то он сейчас уедет; если я не буду помогать, то мы никогда не управимся.

– Арина, даже меня сейчас чуть не снесло ветром, – сказал брат, качая головой. – Из-за этого, скорее всего, придется завтра отправиться в путь.

– Так что же? Предлагаете сидеть сложа руки, пока наш товарищ в беде?

– Мы начнем агитацию завтра, когда стихнет ураган. Не найдется в Косогорье такого человека, который откажется писать, ты сама знаешь.

В этот момент послышалось громыхание ворот, а затем захлопали двери избы, и в комнату вошла запыхавшаяся, в грязной юбке и телогрейке, с грязными руками Анечка: она, сбиваемая порывами ветра, бежала по мокрой скользкой земле и несколько раз падала, когда поднималась из оврагов и спускалась с холмов. Волосы ее растрепались из-под мокрого платка и были влажны от дождя, лицо горело от бега, но она, казалось, ничего не замечала, никаких неудобств.

– Здравствуйте! Ну как? – сказала она, переводя дух. – Все утро проглядела в окошко, как увидела, что Емельян идет, так и я пустилась за ним в след. Есть ли новости?

– Вот тебе и смена пришла, Ариш, – кивнул головой Федор, но Арина не сразу поняла его замечание и долгую минуту молча смотрела на него, а затем опустила глаза: он был прав, у Василия и Ольги подросла достойная смена, молодые ребята и Анечка справятся с этой задачей лучше нее, и это – как дико! – не могло не кольнуть ее. Почувствовав, что сказал не то, Федор тут же вылез из-за стола и приобнял жену.

– Все будет хорошо. Главное, чтоб люди стояли вместе. Не верю я, что кто-то намеренно очернил имя батюшки. Верно, это какая-то ошибка.

И действительно, на следующий день, когда стих свирепый ураган и прошли ночные ливни, когда из-за весенних грозных облаков выскользнуло, словно из неволи, масляное солнце, когда задул теплый ветер и в окнах домов заиграли ослепительные блики, Федор, Василий, Ольга и все их дети отправились по Косогорью – собирать письма в защиту отца Михаила. Арина, ставшая ненужной общему делу, вдруг сообразила, как собрать больше писем. Всех колхозников, кто в ближайшие дни отправлялся в другие села, попросили передавать весточки и туда, чтобы отовсюду благодарные священнику прихожане писали Сталину. По ее подсчетам писем должно было быть так много, что они точно принесут победу.

Когда Семен Новиков вошел в небольшую квартирку на втором этаже бревенчатого дома, бывшего когда-то купеческим, а затем поделенного на отдельные комнаты и квартиры, с пристроенными к нему деревянными лестницами, в уютной темной и натопленной комнате, где в углу веселым треском заливалась буржуйка, он увидел на кушетке Агафью и Авдотью Никитичну.

Пожилая женщина сидела в потрепанной, с заплатками телогрейке у печки, но мерзла; она сильно сдала за последние годы, много болела, два раза за год лежала в больнице, и все кончилось тем, что Семен какими-то правдами и неправдами сумел уговорить мать переехать к нему. Но на новом месте без хозяйства и ежедневного труда – дойки коровы, ухода за немногочисленной скотиной и огородом – дела ее стали только хуже, она многое забывала, часто пребывала в беспамятстве, прерываемом редкими часами просветления.

И сейчас как раз настал такой момент: Агафья что-то тихо рассказывала его матери, а та все понимала и гладила ее нежно по руке, нахваливая. На маленьком столе у окна стояли чашки и самовар.

В темноте, без косых теней печи и лампы, было сложно увидеть Агафью всю, но Семен успел разглядеть в самые первые несколько минут, когда он усадил ее за стол, ближе к свету заходящего дня, что она поправилась, потяжелела, особенно расширилась в бедрах, и, хоть талия ее все еще была очень тонка, она невозвратимо утратила девичью резвость и стройность. Лицо ее стало более круглым, как у Тамары, какой он ее помнил, и огромные когда-то глаза уже не сражали взгляд своей исключительностью, как в былые времена. У края нижних век ее то и дело вспыхивали, особенно когда она улыбалась, тонкие нити морщин.

Да, она была мать, она была жена и вряд ли могла будить в нем прежние юношеские чувства – нехорошая, дурная и такая едкая мысль пронеслась в уме. Почему он так подумал? Он и сам не знал. Думы неслись в своей плоскости, а сердце – в своей. Но от рассудка его не могло укрыться то, что он, как и девять лет назад, выполнит любую просьбу Агафьи Ермолиной, так почему думы его стремились, как будто против воли Семена, в какую-то глухую и чуждую ему даль? Эти самые мысли остудили пыл и принизили ощущение радости от встречи. На несколько минут ему показалось, что что-то обыденное совершается здесь, и внезапно усталость от ранних подъемов и частых переработок навалилась на него, притупляя чувства.

Но уже скоро, лишь только Агафья рассказала ему обо всем, что случилось с Гаврилой, а особенно – о Ларчикове, не стесняясь Авдотьи Никитичны, как Семен вскочил со стула и стал взволнованно ходить по комнате, ничего не говоря, прежнее ощущение скуки как рукой сняло. Он напряженно размышлял о том, что произошло, хотя тут же сам себе говорил, что и без лишних слов все было ясно: если бы Агафья приехала ему жаловаться на притеснения советской власти, но умолчала бы о Ларчикове, он бы не знал, где тут правда, а где нет, не знал, действительно ли виновен Гаврила или нет… Но в том-то и было все дело, что она рассказала об Антоне Яковлевиче, умолчав только о его непристойном предложении отправиться к нему на дачу. И это откровение – про бывшего зачинщика арестов в Кизляке – решало дело. Агафья не могла лгать, не могла даже заблуждаться, ведь это был тот самый Ларчиков, тот самый, с которого начались все несчастия казаков, а стало быть, Гаврила был… неповинен.

Семен отчетливо помнил, как несправедливо тогда завершился процесс по Кизлякскому бунту, помнил, что самые имена Ларчикова и Кузнецовой вычеркнули из списка обвиняемых. Он тогда еще подозревал, что имел место преступный троцкистский сговор,