Она молчала, сверкая глазами, грудь ее тяжело поднималась и так же тяжело опускалась.

– Или ты по муженьку своему истосковалась? – съязвил наконец Герасим.

– Почему вчера не пришел? – произнесла Полина то, что меньше всего ее беспокоило теперь. Желание разорвать с ним узы обжигало ее изнутри, доводило до бешенства, но дать волю этим мыслям она не могла – не знала как: ведь в глубине души она боялась Аносова.

– Пошто мне вчера было приходить, когда можно сегодня, без чужих глаз, и ты одна в доме? Ты чего взъерепенилась-то?

– Ты пошто хамишь?

– Это я хамлю?

Они стояли посреди комнаты, сверкая зло глазами и так в этот самый миг ненавидя друг друга, что сами вдруг спросили себя одновременно, какая неодолимая сила заставляла их столько лет держаться друг друга, почему они еще не разошлись, не разругались?

– Чего ж ты хочешь? – сказал Герасим, потому как, несмотря на подчиненное и приниженное состояние свое, развитое в течение лет, и в нем сохранились еще крупицы гордости, и они взыграли, когда овдовевшая Полина стала уязвима, слаба и – он чувствовал это – могла раз и навсегда покориться ему. – Чтобы я ушел? Так я уйду. Скажи только. Умолять никого не буду. Больно много чести. – И высокомерная усмешка скривила тонкие змеиные губы.

В это самое мгновение – столь долгожданное, когда Полина могла наконец избавиться от навязчивого и опостылевшего любовника без какого-либо ущерба для себя, – в ней произошла молниеносная перемена. Вся последующая жизнь без него – одинокой, несчастной – вспыхнула перед глазами, как ослепительная искра. Да, она не могла отпустить его, самая мысль о том, что он уйдет и найдет себе тут же другую женщину или, хуже того, будет одинок, будет страдать по ней до самой старости, оказалась для нее – к изумлению Полины – невыносима. К чему расставание, к чему страдание, когда можно было оставить все так, как есть?

Однако что она могла ответить ему на столь оскорбительные речи, не потеряв при этом достоинства? Как, свирепствуя, не оттолкнуть его?

– Так легко уйдешь? С одного только слова? Стало быть, не любил меня все эти годы! А как ласков был, какие песни пел, соловьем заливался!

– Коли хочешь, чтоб я остался, так не гони и не злись! – все еще сердито, но уже добрее ответил Герасим.

– Не гоню я тебя, – смягчилась Полина, и тогда Герасим подошел к ней и сжал ее крепко в объятьях. До чего красива она была, как хорошо было ее неувядающее лицо, когда она не сердилась, когда морщины злости разглаживались на белой нежной коже. – Одиноко мне было очень. Знаешь сам… Мужа проводила… Как жить теперь, не ведаю.

– Как жить… как жить… обыкновенно жить, как и прежде. Только теперь уж не таиться, не прятаться.

– Что, так сразу? – спросила Полина и тут же поняла, что не желала этого, но и другого – быть одной, расстаться с ним – тоже не желала. Что же было делать? Как поступить? Загнанная в угол своими бешеными страстями, она ничему не сопротивлялась, позволяя вертеть собой, как Герасим того хотел.

– Так сразу… может быть, и нет, злые языки со свету сживут… Но через полгода-год распишемся.

Они пережили времена, когда многие семьи образовывались без венчаний и без регистраций в органах ЗАГС, однако в прошлом году Сталин начал борьбу не только с новыми низкопробными направлениями в культуре, но и с сексуальной распущенностью, вернув значимость семьи и брака. А все же Полина не представляла, как поступит Герасим: захочет узаконить отношения или нет. Она и не догадывалась, что Аносов совсем по-другому смотрел на возможность жениться на ней. Он был более старомоден в том смысле, что для него это была возможность овладеть ею, ее свободой, подчинив наконец взбалмошную избалованную красавицу и привязав ее к себе навек. И, быть может, не последней целью в его намерениях была другая: прибрать к рукам ее дом и унаследованные ею накопления Увальцева.

Полина, до того укрывавшаяся на плече Герасима, подняла к нему бархатные глаза и взглянула на его щекастое, с двойным подбородком лицо, неприятное, недоброе. Тут же зачем-то подумала, что без Аносова ей бы пришлось тяжело: он всецело занимался прежде ее хозяйством, ее огородом, – стало быть, и ей этот союз нужен был тоже.

Но главное, главное, о чем они никогда не говорили, почти никогда не думали, не распознавали в себе, словно стыдились потаенного и непреодолимого своего пламени, или же попросту не умели понимать самих себя, – их страсть, смешанная так тесно с ненавистью, как неотъемлемо плоть пронизана бурлящей кровью, не позволяла им расстаться ни на день, ни на миг. Влечение друг к другу, зависимость друг от друга уже давно приняли неестественные, болезненные очертания. Да, любовь была их недугом, против которого не было средств, не было лекарств, отваров, зелий, и они будут больны друг другом – долго, мучительно, неотступно.

И все же скрывались они намного меньше, чем обещал Герасим. Уже скоро и Наташа, и Женя были вовлечены в тайну о том, что у них появился отчим. А месяц спустя злые языки заговорили в поселке разные вещи, слухи ходили и по улицам, и в школе, и дети не понимали, как их красивая, горделивая, всегда нарядная мать могла связаться с таким человеком, как Герасим, который, будучи моложе ее на несколько лет, казался старше, до того он был неопрятен и полон, да и был, в отличие от их усопшего отца, беден, брезговал настоящей мужской работой.

Так со смертью отца счастливое и почти безоблачное детство Наташи и Жени, казалось, было утрачено безвозвратно, на смену ему пришли взрослые тяготы, переживания, а вместе с ними и неопределенность ставшего теперь зыбким будущего.

Двухэтажное нежно-алое здание заводоуправления высилось на холмах города, словно приближаясь к небу; за ним виднелись невысокие кудрявые от золотящихся кустарников горы. Белые толстые колонны у главного входа дополняли сравнение: как столпы они держали небо. Но если раньше Агафья только любовалась, когда проходила мимо, то сегодня при виде старинного дореволюционного здания у нее подкашивались ноги. Ей отчего-то казалось, что оно вобрало в себя все неродное, чуждое, не советское. Но она тут же убеждала себя, что это было глупостью: недавно арестованный директор завода, который работал здесь, был честным человеком, при нем завод достиг высоких показателей, это он в свое время заприметил Гаврилу, и он же повысил