– Доброе утро, миссис Одинокий Пес, – сказал я, всячески стараясь, чтобы она заметила, как я к ней обращаюсь. Мне хотелось подчеркнуть, что я отношусь к ней с почтением и уважением, как к личности – а вовсе не как Два-Пальца, который гаркал: «Эй, ты!» – или вообще никак не называл собеседника. – Я приехал насчет ваших сыновей.

Она уставилась на меня своим устрашающим взглядом и ничего не ответила. Я привычен был к такому крайнему немногословию индейцев, но в ее молчании таилась угроза, действовавшая мне на нервы.

– Нам необходимо поговорить о ваших мальчиках, – продолжил я, не в силах больше выдерживать паузу.

– Где мой дедушка? – спросила она. Голос ее был ровным, лишенным малейших эмоций.

Поднялся ветер, задувая все вокруг песчаной пылью. Ладонью я прикрыл сбоку лицо, пытаясь защитить глаза.

– Можно мне войти? – спросил я.

– Где мой дедушка? – повторила она.

Я не знал, что и ответить. Я понятия не имел ни как поступил с ним Два-Пальца, ни что тот вообще планировал.

– Я оставил его в городе. С Два-Пальца, – сообщил я.

– Ему восемьдесят семь. Он совсем старик. Вы не имели права его забирать.

– Я знаю. Но это не мне решать.

– Не сомневаюсь, что не вам. Оставьте свои извинения при себе. Вы не войдете в мой дом.

И, развернувшись, она закрыла дверь перед моим носом.

Я вернулся к своему пикапу и долго сидел там, не зная, что делать.

Ветер шелестел за окнами и наносил на капот узоры из песчаной пыли. Откуда-то принеслось перекати-поле, обогнуло крыло и умчалось дальше в прерии. Все складывалось как-то очень неправильно, даже опасно. Единственное, чего мне хотелось, – это поскорей отсюда уехать. Но я не мог вернуться к Два-Пальца с пустыми руками. Если мне не удастся забрать мальчика, то надо, по крайней мере, заполучить хоть какое-то да объяснение. А потому я вернулся к дому и снова постучал в дверь.

Миссис Одинокий Пес широко распахнула ее и встала передо мной на пороге, скрестив руки у груди.

– Что? – спросила она. В руке у женщины был кухонный нож.

– Мне в самом деле очень жаль. Но это была не моя идея.

– Вас это все же не остановило.

– То, что сделал Два-Пальца, было неправильно, – продолжал я, дружелюбно пытаясь наладить с ней контакт. – Он неуважительно обращался с вашей семьей.

Я понимал, что выхожу далеко за рамки того, что вправе говорить. Подобное личное признание – особенно при том, что я явился как официальное лицо, – было совершенно недопустимым. Однако меня не покидал образ ее младшего сынишки с большими и невинными глазами, выглядывающего из-за матери.

Женщина все так же молча стояла, глядя на меня с презрением.

Внезапно я не задумываясь выпалил:

– Я вовсе не считаю, что вашему сыну следует ехать в подобный интернат.

Услышав то, что вылетело у меня изо рта, я не поверил своим ушам. Я как будто отделился от телесной оболочки. Все мое одиночество, все дурные предчувствия по поводу нынешней работы, моя потребность в чьей-то симпатии или, по крайней мере, в понимании – все охватило меня разом в этот момент, когда я глядел на индейскую женщину с ледяными глазами, перекрывшую мне вход.

Она надменно смерила меня взглядом. От песчаной пыли щипало глаза и саднило лицо.

– Верните мне моего дедушку, – сказала женщина и захлопнула передо мной дверь.

Напуганный человек

Дэнтон

– Да черт тебя дери! – прорычал Два-Пальца, грохнув кулаком по столу. – Позволить какой-то гребаной скво[15] собой командовать!

Он наклонился ко мне через стол, припечатав меня зловещим взглядом.

Я был внутренне готов к его гневу, но никак не ожидал такого уровня угрозы. Я заранее придумал себе целую речь, объясняющую, почему я вернулся ни с чем. Но, оказавшись лицом к лицу с такой ожесточенностью, не смог найти нужных слов.

– По-моему, прежде чем она согласится нам что-нибудь сказать, ей необходимо увидеть дедушку, – неуверенно сказал я.

Два-Пальца наискось рубанул ладонью по столу, смахнув на пол стаканчик с кофе.

– Кто здесь начальник?! Ты?! Или эта долбаная скво?! Или какой-то чокнутый старик со своей трубкой?!

– Речь идет о семье, – как можно спокойнее заметил я. – И я думаю, мы должны относиться к этому с уважением.

– Он думает! Ну надо же! Он думает!

Два-Пальца прошагал в другой конец комнаты, яростно сжимая и разжимая кулаки.

– Тебе платят не за то, чтоб ты тут думал!

И он со всей злости вметелил кулаком в стену – любой другой человек от такого удара сломал бы себе руку. Впервые за все время я уяснил, почему в тех семьях, куда наведывался за детьми Два-Пальца, его настолько боялись.

– Я просто тебе говорю то, что я понял, – миролюбиво ответил я. – Мне кажется, если мы хотим что-то для себя выяснить, нам необходимо найти старика и отвезти к ней.

Сердито сплюнув в мусорную корзину, он развернулся ко мне.

– Хочешь найти старика? Думаешь, это поможет? Тогда давай – вперед. Найти-то его несложно. В задней комнате сидит.

Услышанное меня потрясло. Мне даже в голову не приходило, что Два-Пальца намерен держать у себя старика как узника.

Я знал, что в глубине здания остались несколько старых камер от прежнего изолятора, который здесь располагался, пока через дорогу не построили новое отделение полиции. Однажды мне довелось там побывать. Это были сырые, затхлые, провонявшие мочой клетушки, захламленные ненужными столами, старыми покрышками и сваленными набок картотечными шкафами. Мне и в голову бы не пришло, что в подобном месте могли запереть глубокого старика, тем более без каких-либо законных оснований.

Одинокого Пса я нашел в одной из камер. Он лежал, подтянув ноги, на деревянной скамье. Ночью ему вряд ли удалось выспаться – Два-Пальца даже не удосужился дать ему какой-нибудь плед.

Увидев меня, старик сразу сел вертикально. Когда я отомкнул дверь камеры, он уже стоял, вытянув руки, почти по стойке смирно. В его манере держаться ощущался дух целых поколений бойцов с военной выучкой.

– Поехали домой, мистер Одинокий Пес, – сказал я.

Кивнув, старик пошел к двери.

И вновь меня поразило это безмятежное достоинство в его манере держаться. Было очевидно, что двигаться ему тяжело. Но тем не менее он нес себя с такой самодостаточностью и уверенностью, что казалось, контролировал все вокруг.

Я замечал уже такое качество у индейцев и привык воспринимать это с благоговейным восхищением. Входя куда-либо, они умели завладеть пространством, не произнеся