Босуэлл и его стража очутились в маленьком поросшем травой дворике; в одном углу была мрачная каменная башня. Они долго ждали, пока наконец к ним вышел человек и что-то сказал по-датски, но так быстро, что Босуэлл не уловил смысла сказанного. Он взял бумаги, врученные ему сопровождающими Босуэлла, и принялся тщательно их изучать. Потом внимательно оглядел Босуэлла.

Их взгляды встретились. У тюремного начальника были узкие голубые глаза. Судя по всему, большую часть своей жизни он провел на открытом воздухе, возможно, даже был моряком.

– Капитан Лауридсон, – представился он и кивнул.

– Граф Босуэлл, – ответил Босуэлл.

Снова последовала быстрая датская речь. Затем Лауридсон подозвал двух солдат, охранявших дверь башни. Те взяли Босуэлла за руки, вытащили из повозки и повели к дверям башни.

Он успел заметить, что стены башни очень толстые. Прежде чем войти внутрь, он взглянул на верхние окна. Несмотря на ясный, солнечный день, в башне было холодно и темно. Но уже через мгновение глаза привыкли к темноте. Сверху лился свет, и Босуэлл устремился было к лестнице, но стражники остановили его:

– Нет!

Тем временем еще один тюремный служитель взялся за кольцо тяжелой каменной плиты и поднял ее.

– Сюда! – скомандовал один из стражей и посветил факелом.

Разверзся вход в темницу без малейших признаков естественного освещения. Стражники проворно опустили лестницу, и один из них начал спускаться вниз, указывая путь Босуэллу. Ледяная рука холода коснулась его. Он огляделся по сторонам: грязный пол, посередине толстый дубовый столб.

– Сюда, – услышал он, и стражник подтолкнул его к столбу.

Босуэлл сопротивлялся, как мог; но стражники скрутили ему руки за спиной и приковали один конец цепи к столбу, а другой – к его ноге. Теперь он, словно медведь на привязи, будет ходить вокруг этого столба. Освободив затем его руки, они отступили в сторонку.

Снова скрипнула лестница. Это спускался капитан Лауридсон. Он критически осмотрел Босуэлла.

– Ну а теперь, дорогой друг, выбросьте из головы всякую надежду на побег. Последний, кто пытался это сделать, с отчаяния повесился после того, как его вновь поймали. Его похоронили под виселицей.

Он поднял факел и вставил его в уключину на стене.

– Я оставлю его здесь, чтобы вы могли осмотреться. Он будет гореть два часа. Так что смотрите внимательно, пока это можно. – Он кивнул. – До свидания, ваша светлость.

Капитан и стражники вскарабкались по лестнице, подняли ее вверх, и послышался стук опустившейся каменной плиты. Босуэлл остался один в темнице, и вскоре погаснет факел и наступит кромешная тьма.

Глава 11

Барабанная дробь, отбиваемая в дальнем конце двора ежедневно в шесть часов утра, не нарушила сон Марии; она проснулась среди ночи и уже не могла уснуть. Она лежала молча, наблюдая, как ночь постепенно отступает перед ясным светом дня. Проснулась она от боли в распухших суставах, которая не ослабевала даже летом.

Барабанная дробь возвещала о пробуждении домочадцев. Мария Сетон обычно просыпалась при первых же звуках и сразу же резко садилась в постели. Спала она всегда рядом со своей госпожой. Потом начинали шевелится щенята, успевшие проголодаться за ночь и готовые носиться по комнате. В соседнем лабиринте комнат Шеффилдской усадьбы начнут свой привычный круг забот и обязанностей секретари, врачи, пажи, слуги и горничные: они приступят к выполнению своих обязанностей, соблюдая положенный этикет, как это принято при любом королевском дворе; хотя этот двор был совсем маленький и невидимый внешнему миру. Здесь соблюдались ритуалы не для каких-то сторонних наблюдателей, а для самих себя, ибо королева Елизавета не желала, чтобы кто-либо в округе чувствовал присутствие шотландской королевы.

Марии не дозволялось выходить за пределы восьмиугольных башен, охранявших ворота усадьбы; никому также не разрешалось заходить на ее территорию. Словом, ее держали в полной изоляции. Королева, которой некого было принимать в своем аудиенцзале и которая была единственным лицом, присутствующим в тронном зале наедине со своим троном и гербом. Двор в изгнании во главе с мужчиной обычно бывает людным местом; единственный за всю историю Европы двор в изгнании во главе с женщиной был похож на опечатанный склеп.

Мария Сетон сняла покрывала с птичьих клеток, и тотчас же горлицы и другие пташки начали ворковать и перелетать с одной жердочки на другую. Вольер с птичками продолжал расширяться: Гизы прислали ручных птиц; Филипп обещал прислать канареек и попугаев, но до сих пор никого не присылал. Он всегда медлил с выполнением своих обещаний. Здесь даже была в ходу такая шутка: «Если бы смерть должна была прийти из Испании, то мы все успели бы дожить до глубокой старости».

Марии не хотелось докучать Филиппу напоминаниями о себе, но она верила, что однажды она все-таки получит в подарок этих канареек.

– А, Сетон, доброе утро, – сказала Мария, поднимаясь с постели. Колени распухли и болели, когда она встала на ноги.

Сетон принесла на выбор два платья: одно черное, а второе серое, отделанное черной шнуровкой. Мария хотела надеть черное, но Сетон возразила:

– О, ваше величество, сегодня такой теплый день! Проявите немного легкомыслия! Наденьте серое!

Мария улыбнулась в знак согласия. Она больше не носила одежды ярких цветов; все ее платья были черными, серыми, белыми или фиолетовыми – цвета траура. Она несколько украсила наряд, накинув тонкую, как паутинка, белую вуаль, падающую ниже плеч. К этому наряду она всегда добавляла драгоценный талисман – огромные золотые четки и подвеску из горного хрусталя Agnus Dei[16], на котором было выгравировано слово «Страсть».

«Если бы только Ронсар мог видеть меня сейчас, – подумала она. – Если бы хоть кто-нибудь мог видеть меня. Все, что происходит в моей жизни, скрыто от посторонних глаз. И узнал ли бы меня теперь Ронсар вообще? Он помнит девочку при французском дворе; а нынешняя пленница – инвалид в черных одеждах – совсем другой человек. Я даже никому не показываю теперь свои собственные волосы; можно подумать, они тоже в трауре, ведь они так и не отросли после того, как я их подстригла. Теперь они совсем седые, а мне ведь только тридцать два».

Ронсар посвятил стихотворение королеве Елизавете, в нем говорилось:

О ты, отправившая королеву в заточенье,

Смягчи свой гнев и измени решенье,

Ведь даже солнце, что привычный путь свой совершает,

Жестокость эту видеть больше не желает.

О люди! Ваше нежелание бороться, когда надо,

Позорит ваших предков – Ланселота, Ренольда, Роланда,

Кто