Иван с удовольствием согласился взять попутчиков: помощь в дороге всегда нужна. У других именитых семей таких попутчиков тоже достаточно! Желающих посмотреть ярмарку много, но не у всех есть олени, чтобы добраться на праздник и показать свой товар.

Колокольцы аргиша звенели так, словно мчится свадебная процессия. Со всех малых и больших хантыйских гортов вслед за князьями ехали старшины на шумную, веселую ярмарку. Ехали вместе с именитыми мужьями их жены и дети. Как пропустить такое большое событие! Да и было чем торговать состоятельным хантыйским женщинам. Пушнины – песцовых да собольих, лисьих, беличьих голубых сибирских шкурок – было достаточно.

Обнищавшие за последние годы ясачные охотники за долгие зимние месяцы собирали для русского царя разную пушнину – до последней шкурки сдавали старшинам да князьям. Теперь женам охотников не до соболиных шуб-ягушек, и на беличий-то сах[40] приходилось собирать годами бракованные шкурки. Бо́льшая часть мехов оседала в руках князей да старшин. Вот и богатела, а заодно и спивалась знать народа.

В роду Соръёхан ёх давно уже одни осели на месте, у леса – ловили рыбу, охотились. Другая половина – оленеводческая – жила в родовом селении только в зимний период, куда возвращалась с Полярного Урала на зимние пастбища в месяц застывания большой реки[41]. Весной, уже через пять месяцев, оленеводы вновь кочевали в горы, где меньше комаров и гнуса. Зимний период они пережидали на родовых землях, со всех сторон закрытых от ветров и морозов кедровыми да еловыми болотными деревцами. Богатое ягелем и мхом пастбище в лесистой местности способствовало спокойной зимовке с небольшим стадом оленей.

Водоемы – обширный сор[42] да речки – зимой не особо богаты белой рыбой. Да и летом родственники не тревожили местную белорыбицу, которая два месяца спокойно набирала жир на кормовых сорах. Рыбачили на Оби, где проходная нерестовая рыба находила обильные русла.

Именно там рыбаки все лето вволю ловили муксуна на нярхул[43], вытапливали нельмовый жир, готовили жирный шумах, запасали прожаренную осетровую икру. В конце августа рыбаки вновь торопились в родные селения. В это время накопившая за лето жир рыба массово выходила из кормовых водоемов. Ее-то и запасали впрок, на всю зиму. Для вылова мужчины исстари загораживали кушеватскую протоку на выходе. Черпали варовую рыбу недели две, пока не закончится основной поток. Женщины сутками распарывали, сушили, вялили, вываривали, топили рыбий жир. С появлением соли рыбу начали солить.

Рыба была всякой: муксун, щекур, сырок, пыжьян, ряпушка, щука, карась, жирный язь. Купцы покупали любую. Все семьи рода Соръёхан ёх, живущие у реки, старались заготовить ее и для своей семьи, и для оленеводческих семей, и для купцов. Потом, в ноябре, они обменивались друг с другом: рыбу на мясо, мясо на рыбу, а купцам – то и другое.

В первый день, прибыв в Берёзово, люди отправились на громкоголосую ярмарку. На второй же день всех гостей пригласили к самому воеводе Берёзовскому. Приглашение передавали по короткой веревочке всем прибывавшим князьям с их старшинами и родственниками.

А пока гомон, восхищенные голоса женщин, плач детей, скупые голоса мужчин – все сливалось в единое многоголосье и шум.

Купцы на ярмарке в первую очередь скупали всякую рыбу. Взамен охотникам и рыбакам предлагали водку, табак, ружья. Торговали чаще женщины, они и меняли товар: рыбные заготовки на посуду, украшения и другую необходимую в хозяйстве утварь. Съезжались на ярмарку разные народы и всякий люд – присмотреть, кто чем торгует. Кто-то мечтал дочерям на приданое выменять чугунный или медный котел, посуду. Меняли рыбу и оленину на соль, муку, лакомства для детей. Русские и татарские мастера предлагали женщинам сундуки с причудливым орнаментом, деревянную утварь.

Жена Паллы ики надеялась обменять утлап на оленьи лапы[44]. В ее мешке утлапа было всего на четыре лапы. Уже второй год она мечтала сшить мужу новые теплые тоборы[45], чтобы не мерз он в жгучие морозы на ночевках во время охоты. Она тихонечко стояла рядом с мужем и сестрой Нуптан ики у торговых рядов, оглядывая довольных, впечатленных богатой ярмаркой покупателей и продавцов. Паллы ики уже продал хуваны и лый[46]. Их легко обменяли на олений неблюй.

После полудня к ним подошла ненка, подпоясанная, в добротной, теплой ягушке, пощупала утлап. Таловая стружка была мягкой, шелковистой, прозрачной. Жена Паллы ики умела из дерева наскрести длинный пушистый утлап. Только на днях закончила заготовку, так нужную каждому жителю деревни. Неночка что-то спросила, на что жена Паллы ики, приподняв подол ягушки и бросив взгляд на кисы, показала один палец, что означало комплект оленьих лап. Столь дорогую работу меняли всего за четыре лапы. Покупательница поняла сразу: видимо, не в первый раз приезжала на ярмарку – и стоявшей рядом с ней девочке быстро что-то объяснила. Девчушка побежала к оленьим нартам и вскоре принесла четыре качественные, хорошо выделанные оленьи лапы. Жена Паллы ики вынула утлап из налимьего мешка, который, попав наружу, стал воздушной, пенистой горой. Ароматный запах древесины защекотал нос покупательницы, отчего ненка довольно причмокнула губами и принялась рассматривать налимий мешок. Она крутила его, нюхала, ощупывала пальцами, затем вновь стала о чем-то спрашивать жену Паллы ики. Долго они не могли понять друг друга! Что же надо оленной неночке? В конце концов их разговор услышал проходивший мимо мужчина-оленевод, говоривший и на ненецком, и на языке ханты.

– Она спрашивает тебя: сколько просишь за паннэ хир[47]?

У жены Паллы ики и мысли не было о продаже налимьего мешка! Она растерялась. Зачем богатой женщине мешок из рыбьей кожи? Наверняка у нее дома полно всяких мешков из хороших оленьих шкур! Но, опомнившись, подумала, сколько усилий и труда она вложила в выделку кожи десяти налимов[48], и очень робко показала два пальца. Теперь не она предлагала купить – об этом просили ее – нельзя было ни в коем случае прогадать. Два пальца означали «восемь