из них почти членов семейства, словом, дают им все, кроме свободы. Но они даже и не тоскуют по этому, не знакомому для них благу; более того, они даже чувствовали бы себя несчастными, получив его. Лишь одни совсем бесчеловечные господа, к числу которых принадлежат иногда европейцы, разлучают родителей с детьми, чтобы продать этих последних; их сограждане сильно бы осудили их за это. Таким образом, случается, что негр, рожденный в неволе, уважается наравне с свободным человеком; потому что черный цвет его кожи не считается здесь, как в Америке, печатью стыда. Ислам соединяет все народности. Негр принимает нравы и обычаи того народа, среди которого он вырос, и остается рабом только по имени. В подобном положении находится большинство негров в Хартуме, исключая тех, которые принадлежат европейцам, потому что у этих последних они остаются рабами в полном смысле этого слова.
В Хартуме своеобразный обычай дозволяет негру переменять своего господина. Если невольник справедливо или несправедливо недоволен своим положением, то отправляется к другому, известному своим человеколюбием турку или арабу, и отрезает ухо одному из его ослов, лошадей или верблюдов. По закону или по обычаю, равносильному закону, несостоятельный преступник становится собственностью владельца изуродованного им животного, если только прежний господин не заплатит за убыток.
Верблюды и лошади в Хартуме ценятся дороже невольников, и потому хозяин редко соглашается заплатить выкупные деньги; к тому же невольник продолжал бы отрезать уши ослов или верблюдов до тех пор, пока хозяину его не наскучило бы платить за них.
Зная судьбу негров, в этом обычае нельзя найти ничего предосудительного, исключая мучения животных, но все-таки он доказывает известную долю коварства. Этот порок вместе с неблагодарностью встречается у негров постоянно. Мы сами по опыту убедились в последней. По прибытии нашем в столицу Кордофана мы узнали, что сын изгнанного из Дарфура «султана» Абу Медина[136] живет здесь в крайней нищете. Барон решился взять его к себе и, если он будет согласен, увезти его с собой в Европу. Перед тем он уже был раз в Англии и ему так понравилось там, что он очень желал опять вернуться в Европу. Аабд-эль-Самаахт[137] предстал перед нами в лохмотьях и, казалось, пришел в восхищение от представляющейся ему возможности улучшить свое положение. Он упал ниц, поцеловал ноги барона и воскликнул: «О господин, я твой раб, делай со мной что хочешь, я недостоин твоей милости!» Барон подарил ему платье и денег, ел с ним за одним столом и обращался с ним с любовью и уважением. Но не прошло и восьми дней, как неблагодарный принц обокрал и оставил нас.
Я мог бы рассказать факты, которые как бы подтверждают мнение, что чернокожие склонны ко всем порокам. Но это утверждение было бы основательно лишь в том случае, если бы мы признали белых беспорочными; а к несчастью, это далеко не справедливо, особенно относительно людей, удаленных от родины. Еще очень сомнительно — кто обращается более жестоким образом: негр ли с побежденным европейцем или европеец с попавшимся ему в руки негром. Одно воспоминание о только что описанной охоте за рабами не может расположить нас в пользу белых. Я нахожу очень понятным, что негр в неволе забывает все добродетели свободного человека и принимает зато все пороки раба; понятно также, что, наученный страданиями своих обращенных в рабство братьев, он до глубины души ненавидит белых людей. И эта часто слишком хорошо оправдываемая ненависть кажется туркам предлогом для жестокой охоты за рабами. Они не думают о том, что предшественники их посеяли худые семена, которые всходят теперь; они забывают, что сами заложили зародыш ужасной губительной войны. Негр, которого все путешественники по Белому Нилу единогласно описывают как добродушного, беспечного человека, превращается во время войны с турками в тигра. Неудивительно, что грубый, невежественный обитатель девственных лесов, чтобы спастись от угрожающей ему при появлении врагов страшной судьбы, защищает святейшее благо человечества, свою свободу, с мужеством, достойным более образованных и развитых людей; неудивительно также, что он кроваво мстит своим врагам, которые с огнем и мечом врываются на его землю; что он сам из мести грабит их собственность, преследует всех путешественников, принадлежащих к ненавистному народу, и вообще всех белых и объявляет открытую и тайную войну всему племени своих мучителей. Мы менее строго будем судить об ужасном обычае абиссинцев убивать всех пленников, если вспомним, что путь этих врагов обозначался ужасом и проклятием, несчастием и отчаянием. Ненависть темнокожих племен вполне оправдывается; жестокость, с которою они убивают всякого попавшегося им в руки белого, есть только следствие этой ненависти, которая, к несчастью, имеет слишком хорошее основание. Охота за рабами — вот что преграждает путешественнику дорогу во Внутреннюю Африку.
Степь
Необозримо простерт пред тобою лес трав непролазный.
Редко лишь куст кое-где свои ветви простер.
Робко в тот лес ты вступаешь, отныне со львом и пантерой,
С племенем жадным гиен разделишь ты приют.
Прежде чем я поведу моих читателей в Кордофан, я принужден обратить их внимание на ту область, по которой нам теперь предстоит путешествовать. Так называемая хала Северо-Восточной Африки не есть южноамериканская саванна и не южнорусская степь: она составляет соединительное звено между пустыней и первобытным лесом, стоя как раз посреди между обоими. Мы назовем ее степью, так как слово это всего более соответствует ее значению; такие местности тянутся широким поясом по Африке, переходя к югу непосредственно в первобытные леса, а к северу в пустыню. Переход этот, однако, совершается так постепенно, что часто не знаешь: находишься ли еще в степи или в пустыне, в хала или в первобытном лесу.
Путешественник, переходя 17° с. ш., вступает в область степи; перед ним расстилается равнина, решительно необозримая для глаз. Кое-где на ней подымается холмик или небольшой горный хребет; но горы здесь никогда не бывают такими мертвыми и обрывистыми, как в пустыне. Преобладающей горной породой является песчаник, самый песок сильно окрашен окисью железа, а в некоторых местах до такой степени богат содержанием железа, что туземцы прямо устраивают примитивную шахту и добывают ценный для них металл. Во всех прочих рудах чувствуется недостаток. Ископаемых горючих веществ нет совсем, а представителями солей служат только весьма немногие виды их. Характер степи далеко не так суров, как пустыни: между тем как в последней первичные породы появляются
