Но в изумлении она лепечет: «Ты не спишь, супруг?

Ведь небосвод, что медным был, смотри — в сталь обратился вдруг!

Повсюду свет! Куда исчез песок пустыни золотой?

Сверкает, блестками горит, как у Алжирских скал прибой,

Блестит, бушует, как поток, что в камнях путь себе пробил,

Горит, как зеркало, скорей проснись, быть может, это Нил?

Но нет, мы шли на юг… тогда скорее это Сенегал?

Что, если это — океан, что катит там широкий вал?

Но все едино: там вода! Смотри, я сбросила наряд,

Встань, господин, бежим скорей смыть с наших тел пустыни ад.

Купанье сил придаст нам, даст нам сил глоток живой воды,

В высоком замке, на горе, забудем странствий мы труды!

Любимый, высох мой язык! Проснись, уж близится закат!»

— «Нет… то мираж! — ответил он, на небо бросив мрачный взгляд, —

То наважденье джиннов злых… их дел пустыня ведь полна».

Мираж пропал. На труп его с рыданьем бросилась жена.

Тело остается на месте и высыхает как мумия. Пройдет тут новый караван, засыплет песком почерневший труп, легкий, как перо; но ветер непременно опять раскроет его. На всяком значительном тракте в пустыне путник всегда может встретить такие «песчаные мумии» верблюдов и людей; обыкновенно из песка торчит лишь какой-нибудь отдельный член, при виде его араб произносит краткую молитву — этим и ограничиваются похороны в пустыне.

Я как очевидец по собственному опыту могу описать впечатление этих воздушных призраков. Воздушные явления отражения я видал сотни раз в Хартуме, например, ежедневно, но настоящие признаки фата-морганы испытал только один раз. Мы шли с караваном, уже более суток вовсе не имели воды и восемнадцать часов ничего не ели. Жажда и голод томили нас ужасно. Мы направились к Нилу. «Смотри! — говорю я проводнику. — Вот он наконец виднеется. Я вижу большое селение, много пальм, спеши, спеши привести нас туда: там найдем воду, скорее, скорее!» — «О господин, река еще далеко — ты видишь дьявольское море!» — ответил мне араб. Явление повторялось несчетное число раз, и все было лишь обманом ослабевших чувств. Наконец всем нам стали чудиться разнообразнейшие виды: все такие же плоды фантазии, но они как нельзя больше соответствовали желаниям и потребностям наших пустых желудков и пересохших языков.

Когда томишься жаждой в этих палящих зноем широтах, то все представления сосредоточиваются на понятии о воде; больше ни о чем не грезишь. Надо побывать в пустыне и испытать все муки жажды, чтобы понять, с какой стремительностью бросается к реке даже самый свежий и здоровый караван; надо самому пострадать от такой жажды, чтобы уверовать в призраки фата-морганы. Когда среди жаркой пустыни истощается живительная влага, тогда воображение рисует в отуманенном мозгу самые прелестные призраки; если же человек совершенно здоров и обеспечен против всех лишений, тогда всякие воздушные явления исчезают и видишь только то, что есть на самом деле.

Фата-моргана представляется в виде пространного наводнения, из среды которого действительные предметы, как живые, так и неодушевленные, появляются плавающими на воде. Они тоже словно отражаются в ней и представляются в опрокинутом виде, как настоящее отражение. Живые и движущиеся существа, представляясь носящимися на поверхности влаги, кажутся громадными и лишь по мере приближения к ним принимают свои настоящие формы. Самая отражающая поверхность представляется от шести до восьми футов глубиной, а цветом похожа на мутную, не освещенную солнцем воду. Призрак начинается обыкновенно около девяти часов утра, в полдень всего явственнее, а к трем часам пополудни пропадает; в эту пору он в разных местах разрывается, подобно туману, становится бледнее и наконец вовсе исчезает. Таково явление фата-морганы, как оно представляется человеку с неповрежденными нервами при здоровом состоянии крепкого организма.

Восход и закат солнца, блистание звезд по ночам, воздушные течения, бури, самум и фата-моргана — все это лишь отдельные моменты жизни пустыни. Смерть приносит с собой только холод и вечный мрак; но там, где столько света и тепла, царствует жизнь. Жизнь, пожалуй, только предполагаемая, воображаемая, но все-таки жизнь.

Однако в пустыне встречаются признаки жизни и в обычном, обыденном значении этого слова. Она создала в среде своей особое, самобытное царство. Горы, море и пустыня — равно величавые, равно великие области: каждая из них содержит целый отдельный мир, им свойственный и независимый от всего остального. И в снегах высочайшего ледника, и в спокойной глубине неизмеримого океана, и в песках пустыни гнездится своя жизнь. Там и сям, между мельчайшими песчинками то прозябает мелкое растение, то ползет насекомое, то зашипит змея, то запоет птица, то пробежит млекопитающее.

Как ни мало жизни в пустыне, но зато какая оригинальность в типе каждого ее произведения, какая особенность форм и окраски! Начиная от желтокожего, смуглого бедуина и кончая последним червячком, едва заметным в песке, она всех окрасила одним цветом, одела в одинаковое платье, и его иначе нельзя назвать, как цветом пустыни. Им окрашены все без исключения животные, ей свойственные: это тот бледно-желтый, бланжевый[72] или, наконец, соловый цвет, которым отличается и газель, и жаворонок пустыни. У птиц он подвергается многим уклонениям и имеет оттенки, но таково уже вообще свойство этого класса животных; уклонения усиливаются по мере приближения к травянистым степям или перехода к ним, но и тут пустынный характер еще очень резок и бросается в глаза.

Скитальческий и непостоянный образ жизни — удел всех обитателей пустыни. Родина их так бедна пищей, что без труда и поисков нельзя прокормиться. Но природа одарила их необходимыми в таких обстоятельствах настойчивостью и ловкостью, которыми они отличаются от многих других животных. Даже те, которые первоначально не водились в пустыне, но уже несколько поколений прожили там, получают те же свойства. Таков благородный арабский конь. И все жители пустыни проникнуты одинаковым духом — все одушевлены любовью к независимости и к своей