А затем с шумом крыльев на рейтаров обрушилась лавина гусарии Собеского и Одрживольского. Она отбросила их назад, смыла, словно морская волна — хрупкие стебли тростника… Никто уже и не думал о сопротивлении. Гусары неслись через груды трупов, рубили рейтаров без пощады и милосердия, напирали на них конскими грудями. Никто не просил пощады. Ни один из людей Дантеза не протянул палаш рукоятью к победителям, не крикнул: «Пардон!». Они умирали молча, защищались до последней капли крови — избиваемые, смятые и растоптанные, отвечая ударом на удар, выпадом на выпад. Калиновский сражался до конца. Наконец, когда гусары и панцерные вырезали рейтаров, они настигли гетмана посреди кровавого поля, схватили живьем и окружили со всех сторон. Он стоял и смотрел бесстрастным взглядом на трупы, кровь и мертвых коней.

— Воля всего войска, чтобы ты, ваша милость, не жил, — сказал Пшиемский. — Отдай приказ шотландцам капитулировать! Хватит кровопролития.

Гетман не шелохнулся.

— Взять его! — бросил Пшиемский драгунам. — Задержать в ставке и стеречь!

Калиновский позволил увести себя безропотно. Он не проронил ни слова, когда его окружили солдаты. Собеский наклонился к Пшиемскому.

— Где Дантез?

— О, черт побери! Хватай его, лови, пока не поздно!

— Не нужно, — произнес чей-то голос.

Дантез, окровавленный, бледный и едва живой, шел к ним через груды трупов. Наконец он преклонил одно колено, вонзил рапиру в землю и снял шляпу.

— Сдаюсь на милость вашу, панове!

Пшиемский кивнул своим драгунам.

— Взять его!

***

В Таращу они прибыли в тот же день. Не успели остыть стволы пушек и мушкетов, трупы у редутов, как Собеский уже стучался вместе с Пшиемским, Одрживольским и Чаплинским в ворота церкви. На этот раз — как депутаты военной конфедерации. Богун и казацкие полковники ждали их там же, где и два дня назад — перед царскими вратами. Молча поклонились казаки ляхам, а ляхи — казакам. Все сняли колпаки, шапки и капюшоны — одни польские, а другие… тоже польские, только трофейные. А потом наступила тишина. Долгая, страшная, напряженная.

Шляхтичи и вельможные паны. Полковники и помещики, последние рыцари Старого Света, наследники гербов и клейнодов сарматов, что, придя на Вислу много веков назад, сделали живших там славян своими подданными, — мерились взглядами с молодцами из степей, которые, родившись из битвы и резни, из бессмертной славы войска запорожского, теперь тянулись за высшим лавром — за гербами и шляхетскими привилегиями. За вольностями, добытыми кровью и польским мечом в войнах с крестоносцами, бранденбуржцами, Москвой, турками и татарами, вырванными у королей-тиранов и собственных правителей в обмен на верную службу, за любовь, честь и преданность, за отсутствие яда в кубке и спину, защищенную от предательского удара. Привилегии шляхетские, перенесенные затем на язычников-литвинов в соглашениях и униях: Кревской, Городельской и Люблинской. И вот, спустя века, внуки и правнуки тех великих рыцарей, паны польские, должны были перенести свою единственную в Европе вольность на казаков запорожских. Даровать свои старинные гербы и клейноды народу простому и неученому, но ведь отважному, который в многочисленных битвах и победах явил силу, мощь и мужество. Четыре года панам польским пришлось жестоко познакомиться с казацким оружием под Желтыми Водами, под Корсунем, Пилявцами, Збаражем и Зборовом.

Богун захрипел. Раскашлялся, сплюнув кровью. Он был бледен, слаб; Баран и Гроицкий поддерживали его с двух сторон, чтобы он не упал.

— Ва… ваши милости. Сарматы польские, — тихо произнес он, заходясь кашлем. — Полагаю, вы привезли нам ответ на наши пункты соглашения с войском запорожским. Если так, то каково ваше последнее слово?..

Пшиемский смял в руке письмо с ответом. Он намеревался сперва зачитать его всем присутствующим, но у него не хватило сил. Он глубоко вздохнул.

— Панове полковники войска запорожского. Ответ наш… гласит…

Он опустил голову и положил ладонь на рукоять рапиры.

— Гласит: нет. Мы не дадим вам наших шляхетских привилегий. Мы не допустим казаков к гербам.

Среди запорожцев воцарилась страшная, пронзительная тишина.

— Не умаляя вашей рыцарской доблести и отваги, мы не можем допустить к привилегиям людей, которые не родились шляхтой, а суть generationis plebeorum, чернь, обращенная в хлопов. Наша шляхетская вольность была дана нам от Бога за добродетели и мужество гербовых панов-братьев. И как таковая не может быть перенесена на сословия низшие: на городских мещан, а превыше всего — на сословие плебейское, хлопское, из которого большинство из вас происходит.

Богун захрипел, едва не упал, но его поддержали казаки. Ропот пронесся между казацкими полковниками; усы, брови и бороды взъерошились, руки схватились за сабли и пистолеты. Уже, казалось, Гроицкий и Баран готовы были броситься на польских депутатов, уже кто-то крикнул казакам перед церковью; ссора висела в воздухе.

Спокойствие спас Богун. Он ударил по плечу Гроицкого, оттолкнул Барана, грохнул булавой по столу. И побледнел, едва не упав на лежавшие там бумаги.

— Так вот оно что, — с трудом выговорил он. — Когда мы были вам… нужны, вы нам сукно давали, в море ходить позволяли, тогда ляхи казаков за родных братьев считали. Когда нужно было под Хотином — пошли мы под Хотин. Когда была свара под Смоленском — пошли мы под Смоленск. Когда царя надо было грабить — и грабили. Когда пана Владислава поддержать — так саблями дорогу к царскому престолу рубили. А как стал казак не нужен, так его нагайкой от панского стола гнать, и объедков не бросив. То его подрезать, как ногти или волосы. То у него хутор отнять, детей до смерти забить, то его в степи выгнать, пусть сдыхает, как собака.

Он умолк. Изо рта у него пошла кровь.

— Одно я вам скажу, паны-ляхи, — простонал он. — Недостойны вы своей великой Речи Посполитой. И вот что я вам скажу, предрекаю: когда-нибудь вы ее потеряете… Утратите свой дом, свое наследие, что отцы ваши у дьявола, Москвы и басурман из глотки вырвали. Дети ваши будут ее по свету искать, скитаться и руки заламывать. Но никогда ее не найдут. И лишь тогда вы познаете, что вы утратили, что погубили навеки, когда московит будет вас батогом вольности учить. Когда немцы вас с собаками ровнять будут. Нам-то уже все равно будет. На Сечи трава тогда порастет, растопчут нас татарские бахматы, вырежут Москва и турки. Но вы будете жить… Целые поколения пойдут в огонь, враги море крови из вас выпустят, и пропадут ваши гербы, перстни, делии и кони, замки