Дверь отворилась, и в тесное помещение вошел конвоир.

– А ну-ка, поднимайся, бандюга! Отведу тебя куда следует! – приказал солдат, при этот пнув Стаса тяжелым сапогом.

3

Советник Тайной экспедиции[16] Михаил Иванович Репнин с недовольством поглядывал на кипу бумаг, сваленную в углу его нового кабинета в здании Минской ратуши. Вот уже две недели как Репнин пребывал в Минске. Сюда его направил с особым поручением сам обер-секретарь Тайной экспедиции Шешковский. Этот орган политического сыска был учрежден Екатериной II в первые же дни ее восхождения на российский престол. Он стал преемником снискавшей себе дурную славу Тайной канцелярии. В ведении этой всесильной конторы находились только самые важные дела, касаемые безопасности государства. Михаил Иванович служил в Московском отделении экспедиции. Все свои сорок лет советник безвыездно прожил в Москве, лишь изредка наведываясь по делам в Петербург. И тут нате! Отправил обер-секретарь к черту на кулички.

Репнину следовало обеспечить полицейский надзор в Минском воеводстве[17]. Территория его вот-вот должна была отойти к России после завершения очередной войны с Польшей. Истинную же цель приезда – возглавить вновь создаваемое Западное отделение конторы – до поры до времени следовало держать в секрете. «На то она и тайная, экспедиция-то наша, – напутствовал Репнина обер-секретарь на прощание. – Чем позже узнают, тем лучше. Ты, Михаил Иванович, давно в экспедиции служишь. Еще совсем мальцом мне по делу Емельки Пугачёва дознание вести помогал. А после в одиночку такие дела распутывал, что не всякому по зубам. В сложном ремесле дознания опыт твой немалый. Потому верю, что справишься». Репнин вздохнул. Пока в штате числился только он сам да пара казачков с кучером, взятых им с собой для сопровождения.

Такой сумятицы и бардака, с какими он столкнулся в Минске, советник давно не встречал. Как он и рассчитывал, гражданская власть в городе была парализована. Формально и воевода, и каштелян, державшие в своих руках закон и порядок при старой польской власти, до сих пор продолжали исполнять свои обязанности. Только ни того, ни другого советнику сыскать не удалось. Что же до военных, то и здесь Репнина ждало разочарование. Боевые действия против поляков закончились два месяца назад. Командующий войсками генерал-аншеф Кречетников еще в сентябре укатил в Петербург для высочайшего доклада. Поговаривали, что назад он возвратится уже в сане губернатора новоприобретенных земель. Слухи эти ходили среди армейских, откуда Репнин пока что и черпал новости.

Будучи личностью весьма деятельной, Репнин навестил расположение воинского резерва под Минском, быстро придя к согласию с командованием Курского пехотного полка и Ингерманландских карабинеров о выделении небольших отрядов для поддержания порядка в городе. Вот где пригодились грамоты, выправленные Шешковским и подписанные самим генерал-прокурором Сената[18]. По сути, Репнин взвалил на себя временные обязанности коменданта города. Разместившись в ратуше, советник забыл про покой и сон, пытаясь на первых порах хоть как-то наладить привычный уклад в работе. Что же до задач Тайной экспедиции и полицейских функций, на них пока не хватало времени.

Как ни странно, никаких внешних проявлений роста числа преступлений не наблюдалось. Отчасти это объяснялось высокой плотностью расквартированных войск, порядок среди которых стоял образцовый. На удивление, эта польская кампания была в целом неплохо спланирована и проведена. Да и сопротивления поляки практически не оказали. Кроме того, часть польской шляхты еще до выступления русских войск переметнулась на сторону России, объединившись в очередную конфедерацию – на этот раз Тарговицкую[19]. В конце мая к ним примкнул и сам король Август Понятовский[20]. Изменения в политической ситуации как в самой Варшаве, так и на оккупированных в эту кампанию землях происходили столь стремительно, что новости успевали устареть еще до того, как о них узнавали.

Была и вторая причина подобного относительного спокойствия. Как отметил в одной из бесед пехотный капитан Карамзин: «А чему удивляться, Ваше Высокоблагородие? Здесь уж сколько лет шляхта заправляет. А у той и суды свои есть, и исправники, и даже войско. Пока что всё по накатанной идет. Да и народец пуганый. Надобно только успеть новый порядок установить, прежде чем старый развалим».

После двухнедельной суеты Репнин впервые позволил себе насладиться относительным затишьем. Город, казалось, вымер. Трудно было предположить, сколько жителей оставалось в нем сейчас. По тем данным, что Репнину удалось выяснить, до начала кампании в нем проживало не больше шести тысяч душ. Отмечая провинциальность Минска, сами горожане любили говаривать про него – наполовину застроен, а наполовину засеян.

Немногочисленные кабаки были пока закрыты. Поэтому столовался советник у тех же военных, от которых обеды ему носил один из его казачков – Роман Волгин. При этом, всякий раз приступая к трапезе, он с тоской вспоминал наваристые домашние щи. Скучать по дому не было времени, а вот спартанское однообразие армейского стола ему уже порядком поднадоело.

Со вчерашнего дня непрестанно сыпал снег. Улицы замело, и вся эта зимняя благодать добавляла лишнюю толику спокойствия в облик будущего губернского города. До Рождества оставалось чуть меньше месяца. Репнин надеялся, что к празднику в городе появятся хоть какие-нибудь признаки светской жизни, столь обожаемой поляками.

– Ваше Высокоблагородие! Может, прикажете заключенного покормить? Мается бедолага. Мы ему со своих харчей подкидываем. Невмоготу уже. Больно он до жратвы охоч, – обратился к советнику Волгин, накрывая обед.

– Какого еще заключенного? – искренне удивился Репнин. За суетой он забыл провести ревизию тюремных камер, размещенных в подземелье ратуши.

– А леший его разберет. Поляк, по всему. Тихий, не бузит. Оброс, как лев, одни усищи торчат. По-нашему говорит.

– Давай-ка его, как отобедаю, ко мне. Посмотрим, что за птица. Потом и решим, накормить или повесить. А может, и отпустим на все четыре стороны.

4

Однако спокойно отобедать Репнину не дали. Конвойный из Курского пехотного полка доставил ему молодого парня в разодранном полушубке, смахивавшего на настоящего бродягу. Арестант сильно хромал на правую ногу. На виске у него красовалась свежая ссадина от удара.

– Разрешите, Ваше Высокоблагородие! Убивцу доставили. Господин капитан приказал лично к вам привести, – отсалютовал советнику молоденький поручик.

– Куда прешь, дурень? Не видишь, обедаю! Постой! – приказал он испуганному поручику, который попытался выскользнуть назад в коридор. – Давай своего убивцу! Все равно это жрать невозможно! – Репнин отодвинул тарелку с едой.

– Слушаюсь, Ваше Высокоблагородие! – конвоир усадил арестованного на стул.

– Убийцу, говоришь? И кого же он убил?

– Кучера вчера порешил, Ваше Высокоблагородие! Начисто башку оттяпал. Подельники смылись, а этого наши сцапали.

Стас молча поглядывал на худощавого темноволосого чиновника в зеленом мундире коллежского советника. Он ждал момента, когда