— Что правда, то правда.

Шпунт, поддетый острием кинжала, отскочил. Свирский налил меда в скляницу, поднял сосуд вверх.

— За здоровье вашей милости. Чтобы ты целым домой вернулся!

Они выпили. Шляхтич утер усы тыльной стороной ладони.

— Не слушай, ваша милость, его милость Барановского, — буркнул он. — Правда, что бунт кровав, однако мы можем либо его закончить, либо и дальше брести в море крови и без конца мстить казакам.

Француз молчал.

— Ты, верно, этого не понимаешь, но… Один лишь путь перед нашим народом. Либо мы будем великими и по-христиански простим, либо…

Дантез напряг слух.

— Одна веревка ждет нас на басурманской и московской виселице.

Наступила тишина.

— Не понимаешь ты этого, плюдрач, — покачал головой Свирский. — Вот, думаешь, что это какие-то наши домашние дела, счеты и зависти. Правда. Кого в Париже, в Вене или Севилье волнует судьба Речи Посполитой? Кто знает, где лежит Украина? Кто знает, что такое казаки и польская шляхта? Никто. Но если придет время, что вы, ничего не зная, попытаетесь нас судить и решать нашу судьбу, то говорю тебе: горе нам! А теперь позволь тебя покинуть. Мне нужно поговорить с паном Барановским. С глазу на глаз. Он уже ждет меня перед усадьбой. И, верно, не терпится.

Он повернулся и вышел из погребка. Дантез остался один. Он поднял свой левак и долго не мог прийти в себя.

— Я не смог… — прошептал он побледневшими губами. — Не в этой усадьбе. Не этого шляхтича…

***

Когда он вышел из усадьбы, все было уже кончено. Он с трудом протиснулся сквозь кольцо челяди и пьяной шляхты. Свирский лежал на земле с размозженной головой, в луже алой крови. Барановский стоял над ним на коленях, вытирая о полу жупана черную саблю.

А потом он оскалил желтые зубы, поднялся и обвел страшным, мертвым взглядом лица панов-братьев.

— А если кто на меня в обиде, что я прав своих добивался, так прошу немедля на сабельки, здесь, перед крыльцом!

Он двинулся в сторону усадьбы. Остановился в шаге от Дантеза.

— Пан француз, позвольте, ваша милость, со мной, — сказал он. — Что-то мне кажется, что мы с вами птицы одного полета.

Они поняли друг друга без слов. Нет… Это Барановский понимал француза. Бертран же его — ни в зуб ногой.

И впервые с момента несостоявшейся казни он был по-настоящему напуган.

***

— С Пшиемским вашей милости не помогу, — сказал Ян Барановский. — Особа это знатная и генерал коронной артиллерии. Однако, пока под Глинянами лагерь стоит, могу указать тебе корчму, куда он забавляться приезжает.

— Благодарю вашу милость.

— Как думаешь склонить пана Пшиемского к планам гетмана? — спросил Барановский.

— Золото, мой пан. Его блеск восхищает не только плебеев. А ты, пан-брат, можешь быть уверен в щедрой награде и гетманской милости за оказанную мне помощь.

— А знаешь, — прошептал шляхтич, — где я видал награду Калиновского?

— Не понимаю, — буркнул побледневший Бертран. — Почему же тогда вы оказываете мне помощь?

— Мои детки, — прохрипел Барановский Дантезу на ухо. — Мои дети говорят со мной… Пока они будут за твоей спиной, до тех пор можешь быть уверен в моей сабле.

— А если перестанут?

— Может, — Барановский оскалил желтые, щербатые зубы, — может, я тебя убью.

***

— Ясновельможный пан приказал не впускать…

Дантез бесцеремонно оттолкнул корчмаря и открыл дверь в альков. Еврей попытался протестовать, но умолк, когда сопровождавший француза вахмистр рейтаров схватил его за бороду, вскидывая голову вверх. Бертран вошел в комнату, обитую турецкими шпалерами. За столом, заставленным жбанами с вином и оловянными кубками, сидел шляхтич в гранатовом, приталенном вамсе, расшитом золотой нитью, украшенном золотыми наконечниками и искусным пендентом. Он был в расцвете сил, с седеющими висками, навощенными, подкрученными вверх усами и подстриженной на шведский манер бородкой. На коленях у пана-брата покоились две потаскухи в атласных, пурпурных платьях, обнажавших шеи и плечи до самых краев больших, румяных грудей. Одна из продажных девок была рыжей, с волосами, заплетенными в длинную косу, переплетенную лентами, другая — черноволосой, со слегка раскосыми глазами.

Шляхтичем же был сам Зигмунт Пшиемский[36] герба Равич, генерал коронной артиллерии.

— Бал окончен, мои дамы! — сказал он и медленным, но решительным движением спихнул своевольных девиц с колен. — Оставьте нас одних и подождите в горнице. Я с вами еще не закончил!

Хихикая, но и дуясь, потаскухи побежали к двери. Дантез снял шляпу и поклонился.

— Долго, ваша милость, заставили себя ждать, — буркнул Пшиемский.

— С позволения, пан генерал, вы здесь времени не теряли, — рассмеялся француз. — Видно, что как истинный солдат каждую минуту обращаете на забавы и удовольствия.

— Сегодня живем, завтра гнием, пан-брат. Сейчас в борделе веселимся, завтра со смертью потанцуем. Садись и говори смело, в чем дело.

— Я пришел от его милости гетмана польного коронного…

По лицу старого солдата пробежала едва заметная гримаса. Дантез заметил ее сразу.

— Ясноосвещенный пан Калиновский весьма сокрушается, что ваша милость не поддерживает его военных планов.

— Не лги, сударь Дантез, — буркнул Пшиемский. — Оставь-ка свои сладости и любезности, здесь не Версаль и не Королевский замок, а паршивая еврейская корчма. Его милость пан гетман охотно видел бы меня на носилках, в гробу. Вместе с остальными панами ротмистрами и полковниками. Во всем коронном войске нет, пожалуй, ни одного человека, которого он не называл бы псом или сукиным сыном. Я солдат, свои обязанности знаю. Я послушен. Но военные планы пана гетмана — это безумие. И я не изменю своего мнения, хоть бы ты мне вернул неаполитанские суммы или это жидкое пойло, как Иисус Христос, в лучшее венгерское превратил.

— Ваша милость не боитесь начальству перечить?

— Пан Дантез, — рассмеялся Пшиемский, — я старый солдат. Ей-богу, я больше битв провел, чем ваша милость девок по стогам обнимали. Поверь мне, я не боюсь гетманского гнева. Но что знаю, то прямо в глаза и говорю. Если Калиновский попытается нарушить Белоцерковские пакты и дать Хмельницкому бой, то горе нам!

— Его милость гетман не хочет допустить, чтобы казацкая голытьба в Молдавию пошла. О чести девицы здесь речь и ее достоинстве. О донне Розанде[37]…

Пшиемский весело рассмеялся.