— Да вы, пане немец, никак с луны свалились! — с изумлением сказал старший из гайдуков. — Что вы, ваша милость, думаете, мы разбойники? Что мы на вас… напасть хотим?

Дантез молчал. Гайдуки громко захохотали.

— Его милость пан Одрживольский сегодня пир задает. И велел нам, чтобы ни один путник, что у двора объявится, не проехал мимо, не осушив хотя бы одного кубка за здоровье пана полковника.

— На пир вас просим, сударь, а не на бой!

— К тому же, — добавил самый молодой, — мост через реку разобран. Так что дальше вы все равно не проедете!

— Просим, просим в усадьбу.

Это польское гостеприимство… У Дантеза уже не находилось слов. Значит, не нападение, не ждала его никакая драка на большой дороге, а лишь утомительная пьянка с польскими шляхтичами, которая, учитывая, какие бездонные глотки у панов-братьев, могла оказаться куда опаснее поединка с опытным рубакой. Дантез огляделся. Как бы то ни было, в усадьбе за шиворот не капало. А главное — там был Свирский.

— Раз так обстоят дела, — сказал он, — я с превеликой охотой погощу у пана Одрживольского. Ведите же в усадьбу.

Они быстро вскочили на коней и двинулись к воротам. Проехали по подъемному мосту и очутились во дворе. Перед ними стояла польская усадьба — большой, деревянный дом с высокой, ломаной двускатной крышей; с крыльцом, с которого открывались двустворчатые дубовые двери в сени, насквозь пробитые гвоздями, чтобы их труднее было вырубить топорами. Сквозь венецианские стекла в свинцовых переплетах пробивался свет; даже во дворе слышался громкий гомон, шум и приветственные крики.

Дантез соскочил с коня, отдал поводья слуге, а затем, войдя внутрь усадьбы, внезапно почувствовал себя так, словно, переступив порог, он перенесся в другой мир, словно оставил где-то далеко позади большие дороги, свою маленькую, гнусную миссию и все те преступления, что отделяли его от ее полного свершения.

То, что он увидел, повергло его в изумление. Поначалу ему казалось, что шляхетская усадьба, построенная из дерева, мало чем отличается от хлопских хат. Но теперь он очутился в огромных, просторных сенях. Их стены были обиты адамашком и атласом. Полосы адамашка были гладкими, желтого цвета, а атласные изображали цветочный узор на голубом фоне. Сверху обивку венчал фриз, вышитый шелком, а снизу ее обрамляли дивные колонны, украшенные дорогой вышивкой. На потолке виднелись кессоны, а в них — головы, изображавшие древних богов греков и римлян: Купидона, Гермеса, Геркулеса и многих других. На стенах Бертран видел аррасы и персидские ковры, а на них висели, покоясь на железных крюках, польские сабли, щиты и калканы, чеканы, булавы, буздыганы и надзяки, мечи, топоры, драгоценные армянки и ордынки в ножнах, усыпанных жемчугом, рубинами и бирюзой. Свет свечей отражался от отполированных гусарских доспехов, украшенных рыцарскими крестами и ликами Богоматери, от бехтерцев, кольчуг, мисюрок и шишаков. А между всем этим висели картины, изображавшие гордых, усатых, высоко бритых польских панов и ошеломляющих своей дикой красотой надменных дам и матрон.

Дантез даже пошатнулся, взглянув на портреты. Невесть откуда в нем родилось убеждение, что он где-то уже все это видел; что он вошел в мир, который когда-то уже созерцал. Он смотрел на картину, изображавшую гордого, подбоченившегося польского шляхтича, и вдруг что-то вспомнил…

Отчий дом… Картины на стенах. И тот старый, потрескавшийся портрет… Картина, изображающая господина Роже де Нимьера, говорят, дальнего родича их семьи, который за двести лет до рождения Дантеза бок о бок со святой девой Жанной д’Арк отбивал Орлеан у английских дьяволов.

И Дантез оставил бы в покое господина де Нимьера, если бы не тот факт, что выглядел он почти так же, как эти великие польские паны с портретов; да черт с ними, с портретами! — этот французский рыцарь выглядел точь-в-точь как все эти шляхтичи из Короны и Литвы. Де Нимьер ведь брил себе голову — как древнее рыцарство Франции, Англии и Кастилии. Как нормандские сеньоры. Как… польская шляхта. А делии, гермяки и жупицы панов-братьев напоминали плащи и одеяния, которые носили великие сеньоры Франции, прежде чем настали времена кружев, плюдров, кафтанчиков и рингравов с оборками. Дантез замер, поняв, что наряды польской шляхты, которые он обычно считал заимствованными у турок и татар, напоминали одеяния, в которых веками ранее ходили древние рыцари, его благородные предки. Ведь йопула Роже де Нимьера выглядела точь-в-точь как старый, не слишком нарядный польский жупан[32].

Дантез с трудом гнал от себя это вздорное сравнение, но у него было чувство, что по странному стечению обстоятельств эта страна, которую он проклинал по многу раз на дню, была словно той давней, утраченной Францией двухсотлетней давности, то есть времен, когда в ней еще ценились честь и кровь, мужество и фантазия. Словно все те добродетели, что умерли над Сеной, когда французское рыцарство истекло кровью на полях Азенкура и Павии, когда оно было предано лицемерной аристократией и продано подлыми городскими мещанами, остались в Речи Посполитой, которой все еще правили те давние, благородные рыцари; в то время как Европой правили коварство и предательство вкупе со стилетом, ядом, преступлением и галльской болезнью.

— Ваша милость, что с вами?! — спросил гайдук, провожавший Дантеза в покои. — Вам дурно?

— Нет… Нет… Веди.

Слуга открыл перед ним дверь.

Они вошли в светлицу. Она была ярко освещена сотнями свечей и сиянием огня, пылающего в гданьском камине, обложенном мрамором. Блики пламени отражались в самоцветах оружия, которым были увешаны стены, освещали шпалеры, фландрские аррасы и турецкие ковры. На балках, обитых курдыбаном, висели драгоценные ковры — адямы, диваны, килимы, слупы, шелковые и персидские. Их было так много, что Дантез едва не схватился за голову, ибо эти обычные деревянные стены были увешаны целым состоянием. В глаза француза, не привыкшего к такому изобилию, бил золотой блеск украшенных сабель, буздыганов и кончаров, армянок и ордынок в ножнах, усыпанных бирюзой и изумрудами, польских черных сабель в более скромных, украшенных лишь серебром ножнах. Чеканов и надзяков из чистого золота, усыпанных самоцветами, бунчуков, увенчанных кистями из конского волоса, картин и подсвечников.

А на полу, устланном турецкими коврами, стояли столы, покрытые тремя скатертями, за которыми сидела,