Так что сейчас один из немногих лесов в степи, пусть он высажен всего лет шестьдесят назад, мы осваивали заново — даже местных до недавнего времени сюда не допускали, для чего будущий заказник обнесли рвом.

Базу обустроили по заветам Ковпака: несколько групп землянок, окопы, вынесенные наблюдательные пункты и так далее. Конечно, тут совсем не Брянские леса, тот же Спадщанский лес под Путивлем раза в три больше, но що маемо, то маемо. В конце концов, у немцев нет еще опыта крупных антипартизанских акций с полным оцеплением лесных массивов. Получилась натуральная робингудовщина: можно охотиться на косуль и кабанов, а также устраивать собрания под дубом.

И тренироваться, тренироваться, тренироваться… Верховая езда, обучение всех и каждого пулеметному делу, приемы стрельбы, первичные тактические знания от служивших унтерами и прапорщиками — все это я заставлял изучать и практиковать ежедневно до изнеможения.

Белаш как-то вечером, поглядев на расползающихся по землянкам хлопцев, попенял мне:

— Зачем их так гонять? В бою не подведут, я уверен, пусть лучше сил набираются.

— Виктор, ну представь, что в бою погиб пулеметчик. Кто его заменит, а?

— Ну, это ладно, а остальное зачем?

— Вот ты по малолетству на куркулей батрачил, потом на машиниста выучился, много ты на работе отдыхал?

— Так то работа… Там хозяин или начальник выгонит, если бездельничаешь.

— Вот то-то, а война такая же работа, только спрос жестче: не уволят, а убьют. И потом, если хлопцев не нагружать, начнут лениться, гулеванить, расползутся по бабам…

— Та знимемо з баб! — хохотнул внимательно слушавший Лютый.

— Ага, тут война, а он уставший.

С боевыми акциями первые недели решили не светиться, вести разведку. Для чего каждое воскресенье отряжали «торговцев» на базар — набивались в помощники к знакомым из Великомихайловки или других окрестных сел, добирались до Покровского и Чаплино, а то и до Синельниково и Екатеринослава, но то уже на несколько дней. Голик и Задов работали с информаторами, строили сеть подпольных ячеек, я тоже не отставал — несколько раз пробирался ночью в хату, где квартировали Татьяна и Агафья.

Отдельных комнат у них не водилось, постельную акробатику мы с Татьяной с известным сожалением заменяли политинформацией — в школы потоком шли новые указивки пополам с газетами и воззваниями. Центральная Рада спешила наштамповать побольше деклараций и декретов в тщетной надежде, что хоть что-то неведомым образом сработает.

Более образованный педагогический коллектив оказался ничуть не меньше подвержен эпидемиям слухов, чем темные селяне. Всей разницы, что последние списывали происходящее на дьявольщину, а учителя старались найти более материалистические основания.

— Столько разговоров было о Болбочане! — шептала Татьяна, прижавшись ко мне. — В школе все восхищались, как лихо он занял Мелитополь…

— Это когда?

— Ну, ты рассказывал про офицерский отряд с броневиком, вот как они ушли, пришел Болбочан со своим корпусом.

— Корпусом? Не шутишь? — я обнял и слегка встряхнул Татьяну.

— Так в газетах писали, Запорожский корпус. Он потом сбил большевиков с Перекопа и занял Севастополь

— А красные?

— Говорят, разбежались.

— А корабли?

— Подняли украинские флаги.

Я чуть не выругался — это что же, ухода в Новороссийск не будет?

— А потом немцы потребовали уйти из Крыма, поскольку это не территория Украины и чуть было не разоружили корпус. А корабли, кто мог, подняли красные флаги и ушли.

Ф-ф-фух… На радостях я поцеловал Татьяну в висок.

— Ты слушай, слушай. Дней десять тому назад немцы ввели военно-полевые суды, Центральная Рада протестовала, но ее разогнали и назначили генерала Скоропадского гетманом.

Ага, то есть «переворот Скоропадского» дело рук немцев. Я-то думал, что это внутренние украинские разборки…

— Он арестовал членов генерального секретариата, съезд хлеборобов подтвердил гетманство, гетман провозгласил Украинскую державу.

— Так, а что республика?

— Ну так разогнали же!

Тиха украинская ночь, прозрачно небо, звезды блещут — выбираться из села, когда за каждым забором готов зайтись в лае цепной пустобрех, задачка не из простых. Зато в дневной суете легко выходил задами и удирал огородами. Однажды вообще у калитки Белаш и Лютый нарочно проехали на возу с сеном, так я выскользнул и зарылся в пахучие травы. Так и доехали до Покровского, на базар.

По обычаю он проходил напротив собора на частично замощеной площади, несколько лавок вокруг уже стояли заколоченными, но в остальных кипела торговля.

Со всех сторон в Покровское по степным раздольным шляхам пылили тачанки, рокотали большими колесами фургоны колонистов, звякали стальными втулками сельские возы — на разные голоса, каждая повозка на свой. Одна скрипела, другая дребезжала, третья визгливо скрежетала, четвертая на каждой кочке трещала так, будто собиралась развалиться на куски.

Мычал и блеял пригнанный на продажу скот, между рядами уже прохаживались немецкие патрули, а офицеры с подобострастными переводчиками из местных приценивались к хлебу, салу, мясу и прочему съестному. Кроме воза с сеном, мы выкатили на продажу четыре пары откормленных уток, выданных нам доброхотом из Великомихайловки, со строгим указанием купить на вырученные деньги «якогось ситца». Разложив товар и оставив возчика на продаже, мы огляделись.

— Тут ихний цилый батальйон стоить, — прищурился Лютый.

— Две роты, — поправил Белаш, кусая травинку. — Голик вчера докладывал.

Я вытряхнул набившуюся за шиворот колючую сенную труху:

— Пошли, глянем.

— Далеко идти придется, на городской выгон.

— Пошли, пошли, ноги разомнем.

Едва мы покинули базарную площадь, как сзади вскипели заполошные крики:

— Рятуйте, грабуют!

— Стой!

— Хапай його!

— А, падла!

Мимо пулей пронесся пацанчик дет десяти, прижимая к груди свистнутое, за ним тяжело топали сапогами трое или четверо мужиков, но в силу разницы в скорости и весе заметно проигрывали. Уж не знаю, чего там малец спер, бублик или пару подметок, но гнаться с криками «Убью!» по такому пустяковому поводу явно через край.

На выгоне дудел микро-оркестр — туба, барабан, труба и почему-то аккордеон. Под мелодию, в которой с некоторым трудом угадывался штраусовский «Марш Радецкого», сотни две или три распаренных солдат топали, поворачивались и перестраивались, повинусяь окрикам толстого капитана, не слезавшего с лошади. И без того серая форма и кепи покрывались еще более серой пылью, взбитой ногами. Лошадь капитана крутила головой и чихала, лица солдат счастьем не светились.

— Помнишь, Виктор, что я