А диагноз Капитану поставили такой: тромбоз.

Не смертельно, не онкология и не ВИЧ, но – теперь всю жизнь с таблетками и под наблюдением.

Короче, стали Капитана готовить на группу, то есть на инвалидность, армейка для него закончилась. А ведь ему не было еще и сорока.

Вот так, и на войне не был, а зацепило.

– От судьбы не уйдешь, – резюмировал Серега, что-то подобное и имея в виду.

Шестое место в палате было «пересадочное», аэродром подскока – так называли его раненые.

Почему-то все, кто попадал на шестую койку, в госпитале не задерживались и через пару дней отправлялись дальше.

Самую долгоиграющую интригу с этой койкой раскрутил сам заведующий отделением, там как раз лежал Пенсионер.

Тоже Серега, добровол и круглый отличник. В том смысле, что на войну отправился в 55.

И почти сразу был списан с боевых с острым приступом язвы желудка с прободением и кровотечением.

Не зашла ему полевая кухня и сухпаи среди разрывов и трупов.

Да и правильно говорят: язва – это не то, что грызешь ты, а то, что грызет тебя.

Желания ехать на войну у Пенсионера хватило, а вот нервов – нет.

Оперировали в полевом госпитале, грубо, но надежно.

Это было видно по шву, который ничем не отличался от глубоких осколочных.

Так вот, Михалыч, завотделением, во время очередного обхода, как-то долго посмотрел на Пенсионера и спросил:

– Сергей, ты же уральский?

– Так точно, – отрапортовал Пенсионер.

– Ну что ж, готовься, завтра собираем борт на Камчатку, над родными местами полетишь. Госпиталь там хороший, быстро восстановишься на красной икре…

И ушел.

И забыл.

Потому что завтра прошло.

А Пенсионер остался.

Но зато его окончательной прописки теперь только ленивый не касался.

– Братцы, что там сегодня на обед дают? – спрашивал, лениво повернувшись, Серега.

– Крабов нема, – отвечали Аким или Капитан.

И если в духе – продолжали:

– Да, Серега, а на Камчатке сейчас… Ты, кстати, лососину любишь?

– Ну, лососина – ее там даже мишки на нересте не едят, – веско встревал Шрек, – голову откусывают, брюхо когтем вскрывают, икру в пасть выдавливают и выкидывают.

– Брешешь!

– Верно говорю – я туда как-то на заработки летал, – так вот идешь во время нереста, а весь берег потрошенным лососем усеян, ну там, где мишки порыбалили. Да-а, а людям ни-ни! Хотя добывают, конечно, все.

Пенсионер довольно жмурился, но на Камчатку не спешил.

Мужчины жили дружно, общий стол с чаем, растворимым кофе и сладостями в палате, общий пакет с более серьезной едой в холодильнике.

Кому что несли друзья или родные, а кто покупал в местном «чипке» или заказывал по интернету.

Все, как на фронте, своего только мыльно-рыльное и одежда. Да диагноз.

Остальное общее.

Волк в завсегдашнем трепе не участвовал, да и в палате, как только начал ходить с палочкой, почти не бывал.

Все на телефоне да на телефоне.

Только на поесть да на поспать и появлялся.

А война в госпитале не заканчивалась. Пока были все вместе, она возвращалась и возвращалась.

Идешь по коридору, и то из одной, то из другой палаты доносится:

– И вот, слышишь, браток, как прилеты закончились, подымаю я голову…

…Однажды ночью Акима как-будто дернуло что-то, он проснулся и услышал сначала гудение, потом взрыв.

Из сна он не выдирался ни секунды: сразу гудение и разрыв.

Так ему показалось.

Или сначала – взрыв, а гудение тащило его сквозь сон, потому что твердо запомнил: грохот он уже слышал с открытыми глазами.

Проснулись все, кроме связиста.

– ПВО?

– Оно…

– Что же это, братцы, мы от войны, а она за нами? – горестно развел своей единственной рукой Серега.

Утром прочитали в новостях: действительно, хохол атаковал Москву, пытался зайти с Одинцовского направления, БПЛА самолетного типа, зенитчики сбили его.

А второй прорвался, ударил по Москва-Сити с Киевского направления, ничего страшного, офисное здание, ночью никого не было. Ну окна на этаже повыбивало.

Как сказали в новостях: «Был подавлен РЭБ…»

Но – Москва-Сити…

От таких новостей плеваться хотелось.

Каждый сразу же вспоминал какую-нибудь свою собственную фронтовую жесть с армейским маразмом, а то и с предательством.

У тех, кто уцелел в июльских боях, такого было много.

При подобных разговорах Волк, если был в палате, оживлялся.

Сам не говорил, нет, но будто впрок наслушивался.

* * *

А потом прошел слушок, что всех «кашников», разбросанных по отделениям в Одинцово, повезут в Сергиев Посад, там режим построже.

И Волк наутро исчез. Еще до завтрака.

Шуму, конечно, было, когда после ужина его не оказалось в палате. Приходил дежурный по госпиталю из приемного, звонил куда-то.

На следующее утро к ним явились из военной контрразведки двое. Вежливые, молодые. Но толком Акиму со Шреком и сказать-то было нечего.

Ни с кем особо не общался, про себя не рассказывал, планами не делился.

Постоянно с кем-то созванивался.

Сказать, чтобы что-то откладывал, готовился – нет. В палате это заметили бы.

А уйти под забор – дело нехитрое, чай не зона. Колючка хоть и шла поверху, но кто хочет, тот всегда найдет.

Вот они, к примеру, со Шреком не хотели, они лечатся, а Волк ушел.

Ждал его за забором кто-то, к бабке не ходи, ждал.

Ищите теперь, товарищи особисты, мы бы и рады помочь, да нечем.

Аким со Шреком не то чтобы сопереживали Волку, но чем-то их раздражали сытые и здоровые тыловые спецслужбисты и госпитальные охранники, что-то недоговоренное при встречах с ними оставалось в душе.

И прорывалось сквозь зубы:

– В окопы бы вас!!!

Так думали многие фронтовики.

По случаю очередной годовщины чего-то там показывали молодежный концерт.

Телевизор работал в палатах у раненых если и не все 24 часа в сутки, то уж как минимум 16 точно. С перерывами на сон.

На этот раз в телеке скакал какой-то певунчик в кожаном панцире.

У его ног колыхалась рыдающая толпа восьмиклассниц…

– Во у него бронежилет! – заметил Аким.

– А как они от него писаются! – добавил Шрек.

– Его бы в окопы! – подал голос Серега с апмутированной левой.

– Тогда он сам писаться начнет… – загоготал, подытоживая Шрек.

Особое фронтовое братство еще царило здесь.

Еще вовсю обсуждались летние бои за Клещеевку, Работино, Угледар.

Еще не остыло.

Еще не отболело.

Да и выписывались все по-разному: кто на инвалидность и в мирную жизнь, а большинство обратно на фронт.

Причем многих никто не гнал, доброволов, к примеру, – ни срок за уклонение, ни присяга.

Ан нет, спешили братцы обратно – к своим,