Вояка он был никакой, но звериным своим обострившимся чутьем чуял, что с троп сходить нельзя, срезать по полям не стоит, да и вообще – под деревьями, в тени, оно безопаснее.

Поэтому буквой «г», шахматным конем, но упрямо шел на юг, забирая влево, удаляясь от ЛБС.

Так посадками и вышел к Зайцево, точнее, в Жованку – северную его часть.

Поселок все восемь лет войны в Донбассе был разделен линией фронта на две части. Жованка, северо-западная часть Зайцево, названная по одноименной речушке, протекавшей там, была под хохлом.

Хотя, как под хохлом – последние годы там стоял «Грузинский легион», недобитки восьмидневной войны, грузинские наемники, воевавшие за украинских нацистов.

Они и потравили воду в колодцах. Местным сказали:

– Вы все равно русских ждете! Подохнете – не жалко.

Хорошо, что речку Жованку загадить не могли. Кое-как люди перебивались.

Пока не освободили.

Туда и зашел Волк, тот еще «освободитель».

Пройдя несколько крайних развороченных минами домов, остановился у уцелевшего. Стены из белого кирпича были, правда, выщерблены осколками, и одно окно закрыто полиэтиленом вместо выбитого стекла, но в целом вид был жилой.

То, что с солдатом что-то не то, Анна Ивановна, задававшая корм курам, поняла сразу.

Один, хоронится от посторонних глаз. Улиц не знает, идет, как слепой щенок, тычком.

«Сбежал, наверное, с фронта» – еще подумала она.

Красный скотч на руке и ноге тоже рассмотреть успела.

«Значит, свой!» – обрадовалась.

«Свой» металлически щелкнул затвором и показал стволом Анне Ивановне: заходи в дом.

И сам зашел следом.

– Ну что, бабулька, чем угостишь воина-освободителя? – с деланой бодростью проговорил Волк, при этом пристально посмотрел в открытые двери боковых комнат. – Одна живешь?

– Одна, сынок, – сказала Анна Ивановна, чувствуя привычный страх.

За восемь лет оккупации кто только не заходил к ней – и «айдаровцы», и грузины, и простые вэсэушники.

Поесть, попить, горилки купить.

После смерти мужа она стала гнать на продажу, ну как на продажу – шибко не наторгуешь, когда почитай в каждом дворе свою дымку выкуривают.

Но у нее абрикосов в саду много росло, вот она их и приспособила в дело, а абрикосовка – это вам не дрожжевая муторка какая-нибудь.

Горилку Анны Ивановны знали, специально ходили даже с дальних позиций, весь солдатский интернационал и наведывался.

Даже пшеки. Так и пшекали:

– Добра мореловка, добра!

Разбогатеть не разбогатела, а так перебивалась потихоньку.

– Чем же тебя угостить, хлопчик? – говорила она вслух, а руки уже привычно сметывали на стол зеленый лучок, укропчик, картошку из холодильника, сальцо соседское оттуда же.

– Вот это я понимаю, мать! – радостно протянул Волк, потирая руки, и наконец поставил свой АК–12 в угол, у себя за спиной. Но рядом.

– А меня, мать, контузило сегодня утром, вот в больничку иду. «На своих ногах, – говорит командир, – вот и иди!» Вот и иду. А у тебя голову полечить нету чего? А то гудит, после того как миной рядом шандарахнуло. Чудом уцелел…

Волк, когда бежал с позиций, слышал стрелковый бой за спиной, а как отошел подальше – услыхал и как минами да артой стали насыпать по его солагерникам, но было это уже в отдалении, километра полтора-два он уже успел отмахать…

Припекало вовсю, столбик термометра скользил к сорока.

Волка после бессонной ночи и утренних переживаний здорово развезло, он перестал рассказывать осовевшей от него Анне Ивановне про свой героический бой и все больше ругал здешнюю жару и комаров. Которые таки дали ему поутру жару, когда он останавливался в лесополках, запыхавшись.

– Хуже фашистов! – повторял Волк и икал.

– Мать, – уже совсем нетвердо сказал он, – ну дай кваску какого-нибудь холодного, что ли, видишь – человек икает. Боец, раненый…

Пошатываясь Волк вышел в сени и увидел пластмассовую двадцатилитровую бочку.

– Ага, квасок!

– Стой, солатик, стой! Там же брага!

– Еще лучше, мать, давай-ка холодненькую!

– Она ж не добродила, сынок, постой…

Но Волк уже прихлебывал холодненькую:

– Ничего, мать, внутри добродит.

Брага его и сгубила.

То, что он свалился едва не сразу же, еле успел упасть на широкую скамью в полисаднике, – это еще полбеды.

А вот сама беда наступила, когда на солнце бражка и в самом деле начала «внутри дображивать».

И полезло из Волка совсем не оттуда, откуда можно было ожидать.

Анна Ивановна поняла это, когда пассажир стал отчетливо нехорошо пахнуть. А на жаре этот запах настоялся еще резче и муторнее.

Таким его и сгреб комендантский патруль.

– Бабуль, кто это у тебя прохлаждается?

– Не знаю, сынки, к полдню пришел, говорит с фронта, контуженый…

– Оружие есть?

– Да, автомат в доме, сейчас вынесу…

– Не надо, мать, мы сами. Он один?

– Один, сынки, один.

– Фу, а воняет-то!

– Так оно это, не во гнев будь сказано, бражки попил солдатик недобродившей, меня не послушал, вот и пронесло его.

– А до бражки, я так понимаю, и горилкой угостила? Знаешь, что за это бывает в военное время? – сказал старший патруля. – А пассажир-то знакомый, смотри, какие наколки на пальцах. Так и есть, и «К» на жетоне. Зек, «пятисотый». Ну и воняет же!

В штабе «Трешки» быстро узнали, куда сегодня поутру заходили «кашники», и к 16 часам обезображенный бражкой Волк был уже на ПВД «Вихря».

Там его встречал Викинг.

* * *

На ПВД батальона прибыли еще три КамАЗа со спецконтингентом. После выгрузки, их, расслабленных, измотанных четырехчасовым переездом на грузовиках из-под Ростова, с сигаретками в зубах, нестройным строем подвели к яме.

Пятьдесят человек, тесня друг друга, столпилось вокруг ямы.

Это была воронка от чего-то серьезного, метра три глубиной. Поначалу, может, и больше. Теперь уже трудно было определить. Края осыпались, обвалились. Служивый народ было начал использовать ее по назначению, то есть под свалку.

Но запретили.

Так, кое-какая дрянь внизу валялась, но не отсвечивала.

Сейчас же в яме самым интересным был Волк.

Увидев вновь прибывших зеков, Волк «исполнял».

Еще не протрезвевший, перемазанный с головы до ног, он метался по яме и орал:

– Суки! Гондоны! Бросили человека под пулеметы и рады! Я на это не подписывался! Где артподготовка, где авиация? Меня контузило, я не помню, куда шел!!!

Викинг ждал, пока все протиснутся к яме, он стоял в центре группы.

– Авиации, говоришь, не было? – начал он угрожающе спокойно. – Артподготовку тебе не обеспечили?! А то что ты, тварь, бросил товарищей в бою… Какой в бою! Ты, сука, сбежал до боя. А вот обосрался после. Обычно обсираются до. Или во время. А ты – после.

Постепенно закипая, Викинг коротко