Н и к о л а й (Рэтику). Читай повнимательней. Оба мы знаем: оболгут меня, высмеют; знаем, что от яда глупости нет противоядия. Будут вздор молоть… будут судить да рядить. Обопрутся на Библию, чтобы полегче было ниспровергнуть установленные факты. Лично я могу себе позволить отнестись с презрением к этим глупцам и невеждам — столкнуться мне с ними уже не придется. Но ты-то как, мой мальчик?

И о а н н. Бедненький глупый птенец.

Р э т и к. Человеку свойственно стремиться к правде, господин учитель. И защищать ее.

Н и к о л а й. Я рад, что ты это сказал. Утешил ты меня. Долго мы с тобой все колебались, прикидывали…

И о а н н (угрожающе). Не мешало бы еще прикинуть, Николай!

За сценой слышен приближающийся веселый звук трубы.

К р и с т и н а. Мой трубач, мой усач, моя музыка! (Напевает.) Мы поедем полем, лесом… труба моя, трубочка серебряная! (Анне.) Слышишь? За мной… за мной приехал. (Хочет выбежать.)

А н н а (задерживает ее). Скажи ему, что с вами поеду. Могу и за дорогу заплатить, и…

К р и с т и н а. После… После все подсчитаем, золотце! Поскорей только! (Убегает.)

А н н а (подходит к доктору Николаю). Кристина велела поторопиться. До свиданья хочу сказать.

Н и к о л а й. А мне что сказать? Возвратилась зима… Настали дожди… цветы на земле увяли… (Беспомощный жест. Усмехнулся.) На похороны хоть приедешь к канонику?

А н н а. А раньше нельзя?

И о а н н. Повторяю: нет!

А н н а. Не приеду, наверно, вовсе… А только благодарна я богу… тебе благодарна, что все эти годы с тобой тут была… при тебе. (Опускается на одно колено.)

Н и к о л а й. Встань! (Усмехнулся.) Встань… возлюбленная моя… прекрасная моя… и выйди…

А н н а  уходит, и через несколько мгновений снова звучит, на этот раз удаляющаяся, мелодия трубы.

(Заметив недовольный жест Рэтика, читающего предисловие.) Что тебя опять беспокоит, юноша?

Р э т и к (читает). «Трактаты математические пишутся для математика, каковые, смею надеяться, не преминут заметить, что труд мой будет полезен также и церкви, над коей власть осуществляет ныне ваше святейшество. Не столь давно на соборе рассматривался вопрос о календаре, каковой вопрос остался нерешенным за неимением возможности точно рассчитать годы и месяцы, равно как и движения солнца и луны. С того самого времени, подвигнутый его преосвященством епископом Фоссомброне, стал я напрягать разум…». (С гневом.) И это все? С того только времени? И по этой лишь причине? Для чего ты лжешь?

Н и к о л а й (со смехом). Правильно, правильно: стой за правду, мой мальчик… но только не перебарщивай.

И о а н н (в ярости). Над кем смеешься, каноник?

Н и к о л а й. Над собой, над тобой, над ним.

Р э т и к (с пренебрежительным смешком). «…А что удалось мне в труде моем доказать — пусть судит о том прежде всего ваше святейшество…». (Кричит.) Прежде всего?! Да для кого они пишутся, трактаты математические?! Зачем же до такой степени спину гнуть?!

Н и к о л а й. Тише! Тише, глупец молоденький! Трактаты математические для математиков пишутся, но не только от математиков зависит их судьба. Помолчи! И ради безопасности своей не только расстояния и размеры рассчитывай, но и слова — твои и мои. Путь перед тобой долгий, и груз на плечах немалый. Не о целости твоей и сохранности я забочусь. И до карьеры профессора Рэтика мне тоже нет дела, так же как и до весьма проблематичной стойкости его убеждений. Но в данном случае запомни: его святейшеству я верный и смиренный слуга, и предисловие это, ему посвященное, писано прежде всего с мыслью о его отзыве. Дело обстоит именно так, ибо так надо. Понял? В этом медвежьем углу, где я жил и работал, я был и останусь смиренным слугою. Тебе же предписываю понять: когда и где ты должен спину гнуть. Немало установил я новых понятий, но все же не знаю… не смог установить этого даже для себя… сумел ли… сумел ли я так доказать истину, чтоб уважение она вызывала. Так что перестань шуметь и смиренно выслушай меня: предисловие написал каноник Фромборкский, а всю остальную часть — Николай-астроном. И вот остальная-то эта часть — единственное, что нам и нужно было, и достоинство мы в ней соблюли. Так или нет?

Р э т и к. Так, господин учитель.

И о а н н. До чего же хитер!.. до чего же лукав!.. Ах ты, слуга непокорный!.. Хотела бы что-то сказать, сестра?

Б е а т а. Да, ваше преосвященство.

И о а н н. Молви. (Доктору Николаю и Рэтику, поднявшим взгляд на спускающуюся к амвону сестру Беату.) Чем вы обеспокоены, господа?

Б е а т а. Господь наш Иисус Христос превыше всего повелел нам возлюбить ближнего своего. Заботиться о его спасении, подставлять другую щеку и добром платить за зло.

Н и к о л а й. А чем же в таком случае платить за добро?

Б е а т а. Добро для нас, грешных, в самом себе несет вознаграждение: отворяет нам врата царства небесного, кои не для всех отворены будут. (Повысив голос.) В преисподней только вход имеется, а за входом вечность огнедышащая. И тот не будет удостоен спасения, кто равнодушием своим, цинизмом и себялюбием позволил грешить ближнему своему.

И о а н н. Спокойнее, дочка.

Б е а т а. Нет спокойствия в сердце моем. Тревожусь за спесивых и тщеславных, самонадеянных и непокорных, лукавых и хитрых — обретут ли спасение. Нет в моем сердце спокойствия, ибо угрожает им вечная мука в геенне огненной. И если понадобится, всем чем угодно охраню от греха ближнего своего: молитвой и мольбой, уговорами и поучениями, пытками и костром.

И о а н н (очень резко). Что это ты мне тут?..

Б е а т а. И на костре сожгу ближнего своего… (кричит) чтобы в геенне не воспылал! Сожгу, чтобы не воспылал! Сожгу…

И о а н н (орет). Молчать!

Б е а т а (вне себя). Епископы смертны!

И о а н н. Но я еще жив! (Через мгновение.) Это что же? Собственная политика? Неделю в темнице, хлеб и вода, плети, повторить.

Б е а т а (снова сама покорность). Неделю в темнице, хлеб, вода и плети. Слушаю, ваше преосвященство. (Уходит.)

Н и к о л а й. Не исключена возможность, Иоахим, что не помогут нам ни лукавство, ни хитрость. (Усмехнувшись.) Сам я, видимо, уже не успею давать показания, а тебе понадобится характер.

Р э т и к (тем же тоном, что в первом действии). Учитель мой! Ведомо ведь тебе: ни на единый миг я не знал колебаний! Пусть даже перед костром предстану…

Н и к о л а й (смеется). Только без спешки, мой милый. Как бы там ни было, — молча на костер не всходи. На демагогию следует отвечать демагогией. Если уж гореть, то публично, с возгласами. Когда уезжаешь?

Р э т и к. Завтра. Через Познань и Вроцлав — самый удобный путь. Корректуру буду высылать по частям.

Н и к о л а й. Хорошо.

Р э т и к. Через полгода самое позднее получишь первый экземпляр. С шумом и треском двинется Земля в свой путь.

Н и к о л а й. Мне тебя будет недоставать.

Р э т и к. Так точно, ваше преподобие. (Уходит через свой неф за