И мог бы, да нет за мной этого греха. До того уж дошло, что подглядываю, как забавляются они в конюшне с кучерами, и извергаю в одиночестве семя — без пользы и со стыдом. Убийство совершить хотел бы: ядом кого опоить! И этого греха за мной нет — ваше преосвященство сам знает. Не зельем травлю, а злоречием, грязью. Что толку, что ближнему жизнь укорачиваю, — себе ведь еще больше: страхом разоблачения. И красть хотелось бы! Сумел бы! Знаю, как монету подскоблить, ведомо мне, как подбить итог, чтобы сошелся он и с вашими расходными книгами и с моими потребностями. Но страха ради иудейска не могу решиться ни на то, ни на се, ни на пятое, ни на десятое. Брюхо вдобавок имею слабое — ни тебе обожраться, ни упиться. Что же остается: лгать? Вашему преосвященству? Убоялся бы паче мук адских. На язык, правда, слаб — велеречив и злословен: извет за изветом, но чтобы облыжно отозваться о ближнем своем — ни-ни!
И о а н н (смеется). Жизнь быстротечна, притупляется ум, гнусная лень одолевает — где уж тут грешить слишком много! А как же зависть? С завистью что, сын мой?
П л о т о в с к и й (все искреннее и горестнее). Справедливо ли, господин и отец мой духовный, что в паскудстве жизни своей то и дело встречаюсь со столь благолепными старцами, как ты или он?! От зависти, от ненависти выл бы как пес на луну! Кипятил бы вас в масле, деревянной пилой бы распиливал! Впрочем… неправда! Пусть даже раз в году и выпадет такое счастье, что возжажду я этого, тут же от страха на рвоту позывает, от покорности ноги подкашиваются — паду на землю и понимаю: против драконов крылатых быть мне всегда клопом и вошью. Таким уж создал меня господь: дьяволу чтоб поживы не было, а себе на потеху. (Слезный крик.) Неужли так и должно быть, отец мой?
И о а н н. Ничтожество и убогость суть свойства человеческие, мой Плотовский. (Вознеся безмолвную молитву, стучит несколько раз о поручень трона.) Ego te absolvo in Nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti, amen. (Дает Плотовскому руку для поцелуя.)
Плотовский встает с колен и, обливаясь слезами, по-настоящему несчастный, выходит.
(С искренним сочувствием.) Бедный, паршивый клоп!
У входа — м а т ь и ж е н а вора Каспара.
К р и с т и н а (всполошившись). Пришли! Не впускай их!
А н н а (усмехнувшись). С благодарностью явились?
Ж е н а. Да.
М а т ь. С просьбой.
А н н а (чуть подумав). Ступайте за мной. (Ведет их к среднему нефу.) Господин доктор. Спасибо сказать пришли.
Н и к о л а й (взбешенный). Я ведь запретил. Работаю!
А н н а. Они ненадолго. Ты обещал им с судьями поговорить. Запамятовал… или, может, не захотел. Растолкуй им. Я не смогу.
Н и к о л а й (через мгновение — уже спокойно). Пусть войдут. (Вошедшим женщинам.) Должен вам сказать, что с судьями я не беседовал. Разговор был бы бесплоден. Прежде законы надо переделать, а потом уже с судьями говорить. На переделку же законов маловато у нас оставалось времени. А у меня его и того меньше. Я смиренный служитель церкви и изменить закон не могу. Потому и не выполнил обещания. Все вам ясно?
Ж е н а. Поблагодарить я пришла.
Н и к о л а й. Понимаю. (Матери.) А ты?
М а т ь. С просьбой мы, ваше преподобие. Что было, то было. Прошлого не вернешь. Все, как есть, по закону сделали. Ваше преподобие видел?
А н н а. Я видела.
М а т ь. Было на что посмотреть, ваше преподобие. Сама диву давалась: больно долго кричать не начинал. Зато уж как начал — страх как сильно кричал.
Ж е н а. Слышно было, господин доктор?
Н и к о л а й. Нет.
М а т ь. А все через то, что сила в нем была изобильная. Рожала я его долго, а вылез он сразу большущим, толстым, прожорливым. В первый же день всю сиську изгрыз мне от жадности. Ни одна хворь к нему не приставала. Двое младшеньких — дети как дети: попищали месяц-другой, и к создателю — у него харч посытнее. А Каспару хоть бы что! Старик мой, когда уж совсем спился с кругу, бил его смертным боем. Ну, думаю, бывало: убьет. Куда там! И хоть какой тебе мороз — ни чихнет, ни сморкнется. Палач с ним так намучился, ваше преподобие, — страх! Поболе чем с волом, старым да жилистым. Весь мокрый был. Руки еще только сек, а уже сил не стало. Нечего и дивиться, что, как до головы дошло, все попасть не мог: три раза рубить пришлось.
Ж е н а. Бог троицу любит.
М а т ь. Поблагодарствовать пришли к вашему преподобию и с просьбицей. От тебя все зависит, отец: с судьями толковать не нужно будет. Присмотрели мы хуторок за лесом — купить хотим. Земля черная, жирная. Усадьба маленько пообгорела, поразвалилась, но прибрать все можно быстро. От подати бы освободиться годика на два, а, ваше преподобие?! Хозяйством чтоб обзавестись. Да еще бы скотинки немного — за сына, на расплод. Коровенок бы пару, свинью супоросую, вола, ваше преподобие!..
Н и к о л а й. От подати больше чем на год не освобождают.
М а т ь. О господи, господи! (И — деловито.) А насчет скотинки?
Н и к о л а й. Приходите завтра — дам вам письмо в капитул.
М а т ь. Благодетель наш! Милостивец!
А н н а. Управитесь сами в хозяйстве? (Для доктора Николая.) Помощница не понадобится?
М а т ь. Помо-ощница? (Смеется.) Да на такую землю и к такой скотине мужики, как в бордель, сбегутся. Уж на что я старуха — могла бы подцепить. Будет ей повыбрать из кого.
Ж е н а. Повыберу.
Н и к о л а й. Придете завтра. Жаль мне, что не успел я тогда сделать что-нибудь для вас.
Ж е н а. Покорно благодарим, ваше преподобие. А сделать что-нибудь всегда можно успеть. Придет время — и мы попробуем. Кому-то и покричать придется. А чтобы палача не мучить, сами понавостримся, ваше преподобие.
М а т ь. Хватит тебе, пошли!
Ж е н а. Иду.
М а т ь. Ручки и ножки целую вашему преподобию.
Ж е н а. И я. (Сплюнув, выходит, за ней — мать.)
Н и к о л а й. Говорил ведь я тебе: занят, времени нет. Просил не впускать никого. Почему впустила?
А н н а. Не такая я покорная прислужница, как обучал меня, — вот почему.
Н и к о л а й. Прислужницей ты не была. А покорной бывала. Для чего их впустила?
А н н а. Чтобы хоть от кого-нибудь правду услышал: что ты за человек.
Н и к о л а й. Что я за человек? (После паузы.) В дорогу, что ли, так разоделась?
А н н а. Заметил все-таки! В дорогу разоделась? Как девка вырядилась, да? А ведь было времечко — припомнишь, может, коли память еще не совсем отказала: наряжалась точно так, а на девку не походила. На девушку походила, на женщину. И от писем королевских, и от цифири своей, и от звезд своих взгляд, бывало, все отводил, чтобы к глазам моим приглядеться получше… к женщине приглядеться.
Н и к о л а й. Память мне все больше и больше отказывает.
