3

Мы отмахали почти тысячу километров, а ему всё звонили и звонили: доклады, советы, просто пожелания, а он отвечал, указывал на необходимость передислокации взвода, роты, отряда с одного фланга на другой, объяснял, что надо сделать, а что нет, надо ли выставлять засаду и кого выдвинуть в дозор, а потом спохватывался, что он уже не командир и из голоса уходил металл. Хотя для оставшихся он всё равно оставался командиром – пуповину эту не оборвать…

Не мог остаться дома, когда и сын воюет, и друзья его тоже воюют

Отношение к командирам и вправду везде разное: одних откровенно ненавидят, других презирают, третьих осуждают, четвёртых терпят, а вот Филина боготворят. Все эти армейские ЧВК – совсем не доблестная Красная Армия, а всего лишь её суррогат, но в структуре Минобороны. Как говорил мой добрый приятель по поводу частных военных компаний вообще и «Редута», в частности, то это грязные, подлые, беспринципные наёмники.

Конечно, это совсем не так: нормальные мужики, которым по тем или иным причинам места в армии не нашлось. Точнее, или армия их не устроила, либо они пришлись армии не ко двору со своей неукротимой тягой с анархии и вольностям Стеньки Разина.

Хотя, может быть, это была просто бравада: он гордился, что сражается именно в своей бригаде, поэтому раз за разом заключал контракт. И вовсе не потому, что это партизанщина. Отнюдь: в отрядах, батальонах и бригадах армейских ЧВК дисциплина была похлеще, чем в строевых подразделениях. Причина в другом: там практически не было реализации принципа: «я начальник – ты дурак», да и отношения между командирами и бойцами были иными. Здесь торжествовал принцип абсолютного доверия и ценили там способности командира не по числу звёзд на погонах, а по разуму и умению воевать, по бережливости солдата, по действительно сплочённости и братству, рождённому войной.

5

«Редут» – это несколько бригад, батальонов, отрядов: «Волки», «Невский», «Ветераны», «Медведи», «Дон», «Терек», «Святой Георгий Победоносец», «Север-Z», «Оскол» и другие. Филин – в одном или одной из них с прошлого года. А поначалу с весны двадцать второго года воевал в одной из республиканских армий. Точнее, в Первом армейском корпусе на очень высокой должности. В общем, особа, приближенная максимально к самому… Ну, к тому самому, который при встречах непременно сетовал:

– Ну, что ты, Васильевич, от наград наших отказываешься? Хочешь, орден дадим? Или даже Звезду?

Филин отмахивался:

– Служить пока ещё могу и даже рад, а вот прислуживать никогда не буду. Достоин – награждайте, а по-лакейски с барского плеча никакую награду не приму.

Обижался гражданин, товарищ, барин, то бишь главный начальник, но понимал, что Филин гордый, потому не страдает гибкостью позвоночника, ущерб гибкости ума, вот и прёт, как танк, напропалую, хотя мог бы уважить чина высокого, а он прёт. Впрочем, нет. Не могу, потому что он полковник Федотов Виктор Васильевич с позывным Филин. И этим все сказано. Это – диагноз.

Контузии давали о себе знать все чаще и чаще: на погоду, на бессонницу, на нервотрёпку, и признали его однажды врачи абсолютно непригодным к службе. Проставили в акте медосвидетельствования категорию, не оставляющую права на дальнейшую жизнь вообще и военную, в частности, и отпустили на гражданку в свободное плавание. Точнее – депортировали, потому как распоряжение о его комиссовании носило исключительно императивный характер.

Надо знать Филина: он просто проигнорировал врачей, считая себя и Склифосовским, и Парацельсом, и Авиценной. Во всяком случае, если на что запал, то его и оглоблей не собьёшь с выбранного пути. И вернулся он через «Редут» обратно в бригаду, потому что не мог, ну, просто физически не мог остаться дома, когда и сын воюет, и друзья его тоже воюют. Три месяца войны, две недели в госпитале и опять три месяца боёв. Завидное постоянство этого упрямого русского офицера.

Выжимал себя Филин, выкручивал, как через валик выжимают бельё или проволоку катают и воевал, зубами вцепившись в жизнь, несмотря на ранения и контузии. Понимало руководство, что, уйди Филин – и другая станет бригада. Стержень исчезнет, на котором вся пирамида держится. Всеми силами старались удержать его, исписали горушку представлений к орденам и медалям, да пропадали они все, как в преисподнюю. Потом кто-то описал всё служение Филина Отчизне, как бы высокопарно это ни звучало, в одном представлении со множеством подписей и печатей: эдакий свод всех свершений духа.

Упрямый русский офицер

Результат довольно типичный: пока девственная тишина. Может, причина в колючести и независимости Филина: ну, нет должной почтительности и пиетета в обращении с начальством. Хоть режь по кусочкам, а всё равно нет в нём угодливости и понимания ранимости души начальников. Они же, как барышни, обходительности требуют и капризны.

Может, прочитали и охренели: ну, не в силах человеческих сделать всё это. Может, просто не поверили – лабуда какая-то, так у нас не воюют. А вот он воюет, и именно так, без нарочитой бравады, разумно, тысячу раз просчитав варианты решения. Потому и потери у него тяготеют к нулю, и то лишь тогда бывают, когда их просто не может не быть, когда они закономерные – война прожорлива и вечно голодна.

Может, взыграла банальная человеческая зависть, отложившая представление на край стола или вообще спрятав его подальше от глаз начальственных. Всяко бывает среди людей-человеков.

За два с лишним года войны ни один боец его бригады не блеял жалобно о том, что их бросают в «мясные штурмы». Что их не лелеют и не целуют в маковку. Что им вообще приходится воевать. К нему просили перевести из соседних бригад, полков и батальонов. К нему шли из госпиталей. К нему сбегали бойцы из других подразделений, плюнув на то, что запишут в дезертиры. К нему просто приходили мужики с гражданки и упрашивали его взять их к себе. К нему умоляли направить, потому что для него люди – ценнее царской милости.

Он никогда не придумывал взятие городков, поселков и опорников – эдакий «штурм в кредит», ставший обычным явлением в последний год – это забава для других. За одно только предложение подобного он мог и «фейс» заполировать, невзирая на погоны. Он их реально брал, зачищал, уходил вперёд и лишь потом докладывал о победе. Принцип: «ошибаться можно – врать нельзя» он исповедовал всю свою армейскую жизнь.

Его бригаду бросали для затыкания дыр в