не плакали, не капризничали. В бараках на нарах на голых досках мы лежали, без одеял, простыней, подушек, так и спали. Тесно очень было. Одежду кинули кому какую. Мне дали пятьдесят шестого размера, а я же маленькая. Ничего, поменялась. Мы целыми днями стояли у окна и смотрели, как мертвых выносят, как вешают, как люди упали и идти не могут. Там не одна тысяча детей погибла — сколько их в том лесу закопано, до сих пор кости находят.
— Господи, как же у вас сил нашлось такое пережить?
— Да, пережила такой ужас, поэтому, наверное, долго и живу. Я сказала, чтобы, когда умру, книгу о Саласпилсе мне в гроб положили. Помню, как нас совсем голых гоняли в баню, по снегу, в феврале. Сестра моя старшая Аня братика держала на руках, прижавши к себе. Она погибла. Дизентерия у нее была, ее и других, кто заболел, согнали в крематорий и там сожгли заживо, кинули в печь. Это мне свидетели рассказали, старшие. Я прихожу когда сейчас в Саласпилс, очень плохо себя чувствую — там земля смертью дышит. Плачу, без лекарств не могу.
В апреле сорок третьего я и Рома уже неходячие были, доходили совсем. Смертность большая была в бараке. Немцы стали детей хозяевам-латышам за деньги раздавать, кому батраки нужны. Вот нас с Ромой и отдали, в кузов бросили и отвезли в Огре. Мама кричала — только не потеряй братика! Нас двоих долго не брали, а потом один взял, айзсарг. Я коров у него пасла, спали в разбитом сарае, после концлагеря это было счастье. Нас не били, но Рома пострадал. Нарвал горох с огорода, съел его. Хозяин взял его за шкирку, завел на скотный двор и сказал: еще хоть раз что-то возьмешь, я тебя здесь застрелю. И у моего брата в пять лет половина головы поседела. Он из Саласпилса мало помнит, только больницу, где кровь брали, и как хозяин его убить обещал. Говорит: так далеко кажется, словно кино смотрел или сон приснился. Ромочка тогда прибежал ко мне, а я коров пасла. Я сорвала шаль с себя, завернула его, он босиком, в трусиках и маечке, а холодно, весна же. Он, бедный, говорить на долгое время перестал.
— Помните, как Красная армия пришла?
— Конечно. Бои шли, бомбили, окна со стеклами выскакивали. Хозяева убежали. Я пошла в подвал, дверь от взрыва бомбы захлопнуло, осколком ранило в ногу, я билась об дверь, была вся синяя, а потом Боженька мне помог, выбралась. После этого пришли русские. Среди них был доктор, сделал мне уколы и ногу спас — очень хорошо ко мне отнеслись. Говорят: девочка, что ж ты тут одна делаешь? Отвечаю: я из концлагеря, в Саласпилсе была, родителей моих угнали, я их очень-очень жду. Каждые два часа врач мне делал уколы. Но красноармейцы долго не задержались, в наступление шли. А родители мои никогда уже не вернулись, я и не знаю, где они похоронены. И они, и бабушка, и старшая сестра — все погибли. Я даже сейчас ночами слышу крики сестры, как ее живьем жгут. Я инвалид первой группы, видите, ноги опухли, костыли. Но помню все отлично, я с головой дружу.
— Вас обижает, что сейчас в Латвии говорят — дескать, в Саласпилсе зверств не было?
— Да как такую ложь произносить можно? Я слышу это и кровью плачу. Я выросла, пошла поваром работать. Почему? После концлагеря никак наесться не могла, ужасно хотелось, и мечтала — буду готовить, хоть после пальцы оближу. Лишь о еде думала. Чудовищное время было, страшное. По-прежнему вижу, как наяву, выжженные номера на руках у женщин. Сапожник в Саласпилсе был один, странно себя вел, контуженный — у него семью заперли в доме и сожгли заживо. Все люди в концлагере попали туда ни за что.
— Мало уже узников в живых осталось?
— Очень мало. А тех, кто помнит, как нас мучили нас в Саласпилсе, — еще меньше. И вот бывшая президент Латвии Вике-Фрейберга сказала, что девочки в концлагере все были проститутки, простите меня за некрасивое слово. Мол, их немцы спасли от расправы, поэтому в Саласпилс забрали. Да какая ж я проститутка, если мне всего семь лет от роду было? (Плачет.) Так мало времени прошло, и сколько лжи уже придумывают!
***
Конец ознакомительного фрагмента.
Продолжение можно найти на сайте или в мобильном приложении Author.Today: https://author.today/work/576886
