— Трудно было добраться?

— Ох, очень. Мы только вышли из Тростянца, а навстречу полицай Коля Золотарь и его подручный. Коля при советской власти пастух был, корову нашу пас, мама всегда его за стол сажала, завтраком кормила. Полицай избил мать так, что она потеряла сознание. Подручный ему: «А что с сучкой ее делать?» Он в ответ: «Жидовка скоро сдохнет, и сучка тоже сдохнет». И ушли. Мама лежала, пока роса не появилась. Поползла, потом встала. Кое-как дошли. В гетто она нашла сестру отца, нас приютили — тетя удрала, когда ее в Печерах полицаи вели на работу. Под комнатой выкопали яму, огромную, в два этажа, и девочек поместили туда. Одной лет шестнадцать было, Оля звали, очень красивая. Полицаи забирали ее к себе каждую ночь. Один раз она разозлилась, что за всех отдувается, не вышла. Так полицаи сказали, что сейчас первому попавшемуся ребенку голову об стену разобьют. Оля вылезла, пошла с ними. Ужасно? Да. А мне после концлагеря — это рай был. Дали кусочек хлеба, я не знала, что с ним делать, положила в рот и обсасывала. Вышла на улицу, лежит крестик поломанный. Я побежала к маме, кричу: «Дай мне нитку!» Надела крестик и радуюсь: «Мамочка, теперь меня не убьют, я украинка, я не жидовка!»

— Вы помните приход Красной армии?

— Конечно. Среди бела дня мы слышим со двора — жжжж! Моторы работают. Стали высовываться. Видим — на площади танк. А на нем вот такими буквами надпись — «На Берлин!». Как все кинулись к нему! Бойцы открыли люк, с удивлением смотрят на нас. А мы три года немытые, в лохмотьях, словно с того света. Люди в слезах, стали танк целовать. Мама подошла, упала на колени, обняла гусеницу танка и тоже целует. Я с тех пор как слышу «День Победы» — маму как наяву вижу и плачу. Вернулись в Тростянец, а дома нашего-то и нет. Полицай этот, Золотарь, искал у нас золото. Не нашел ничего, забрал лишь швейную машинку, со злости взял и развалил хату. Едва нас в 1941-м увели с площади, крестьяне кинусь по домам еврейским, стали грабить, выносить все подряд. Потом что-то вернули. Одна женщина отдала кровать, другая принесла подушки. Извинялись — мол, мы думали, евреи не вернутся, зачем вещи будут пропадать.

— Вы обижены на них?

— Нет. Я рада, что осталась жива.

«В АДУ БЫЛО БЫ ЛЕГЧЕ»

«Мне предложили — пойти плюнуть на могилу немца, который это организовал. Но я туда не поехала. Я рада, что сволочи в черной форме умирали в лесу вместе с нами».

Валентина Федоровна Шишло. Сейчас живет в Минске. В марте 1944 года возрасте восьми лет вместе с семьей была заключена в концлагерь Озаричи на территории Белорусской ССР. Половина ее семьи там погибла.

В марте 1944 года немецкие оккупанты создали в Гомельской области гигантский комплекс из трех концлагерей близ села Озаричи, согнав туда 50 000 мирных жителей окрестных деревень. Согласно их плану, требовалось «очистить местность» «для укрепления позиций с целью противостояния большевикам и экономии продовольствия». Также историки говорят о целевом создании «базы» для заражения бойцов Красной армии сыпным тифом. Этот лагерь просуществовал всего лишь ДЕСЯТЬ ДНЕЙ, и за это время там умерло и было убито 25 000 (!) человек.

— Вы помните 22 июня 1941 года?

— Как сейчас помню, хотя мне было пять лет от роду. Пришел один военный, Косачёв, у папы в штабе работал, и маме говорит с улыбкой: «Ну что, геноссе Данилова, война началась!» Мать сразу, внутренним чувством поняла: он предатель. В суматохе не разобрались — отец мой, политрук Федор Федорович Данилов, попросил маму забрать детей и срочно уехать из Белостока в Жлобин. Я всю дорогу под лавкой в вагоне сидела, бомбили сильно. Приехали вечером, а утром в Жлобин вошли немцы — так отца я никогда больше и не увидела. Потом узнала — он в лес ушел, с одним пистолетом и ножом. Но немцы его схватили, и папу увезли в Германию, в концлагерь Дахау. Он сидел в камере с человеком из Жлобина, тот видел — отца забирали утром, весь день били, терзали. Папа отказался с фашистами сотрудничать. И он тому заключенному сказал: запиши фамилию жены, если выживешь, найди ее, скажи — меня предал Косачёв. Потом папу на полигоне расстреляли и закопали в Дахау.

— Как вышло, что вы оказались в концлагере?

— Это было не сразу. Немцы забрали дом моего дедушки, разместили там солдат, а нас с мамой выселили в конюшню. Мы долго там прожили, ходили на заброшенные поля картошку копать. Помню, иду, а староста, которого немцы назначили, морда ненавистная, догоняет и кричит: «Городская вошь, ты куда ползешь?» И плеткой мне по ногам. Мы боялись, что донесут на нас в комендатуру, ведь мама жена коммуниста. Через какое-то время связной отвел нас в лес к партизанам. Побыли мы у них, и вдруг разнесся слух, что немцы отступили, красноармейцы пришли. Мы вернулись, а в хатах по-прежнему немцы: специально нас дезинформировали. Переночевали. Утром всю нашу деревню Белица выгнали на улицу полицейские-украинцы в черной форме, с автоматами и собаками. Ох, рассказывать и то ужасно. У меня обуви толком нет, мама боты кое-как подвязала проволокой. Меня, брата Гарика, сестру Лялю, маму и мою тетю Маню с двумя детьми отвезли в Жлобин. Посадили на поезд: сидеть нельзя, ехали стоя, я за мамину ногу держалась. Остановился состав, и людей из вагона под откос как поленья выбрасывали, мы вниз катились. И погнали всех вместе. Знаете, настоящая дорога смерти — дождь, снег, ночью мороз, март же еще. С обеих сторон — полицаи. Кто споткнулся, свалился — убивают. Женщина с ребенком шла, упала, ее пристрелили, а мальчика поддели на штык.

— Вот же ублюдки.

— Мне было очень страшно. Мама спросила украинского полицая: куда нас гонят? Он рассмеялся и говорит: скоро увидите, это санаторий Адольфа Гитлера. Шли мы не один день, ночевали в лесу — лежали прямо на снегу, мама нас