Я незаметно подошла к девчонкам, оставшись скрытой тенью дерева, что нависало над колодцем. Ближе подходить мне не хотелось: мало с кем дружила я в деревне. Для одних я была слишком богата, для других — слишком бедна. Вот так и вышло, что единственной моей подруженькой стала Ждана — девушка, которая плевала на чужое мнение с высокой колокольни.

— Слышали, что эта блаженная вытворила?

— Бедный Даня весь исцарапан, с головы до ног!

— Зато будет причина утешить, — рябая Аленка хитро улыбнулась, смахнув косу за спину, — раньше-то к Богдаше и не подступиться было. А теперь…

— А теперь что?

Я, натянув на лицо улыбку, вышла из тени, вызывающе глядя на кучку сплетниц. Для меня не стало новостью, что Богдан нравится многим. Я знала об этом и раньше, вот только раньше мне не было до этого дела. В себе я не сомневалась. И, как выяснилось, зря. Но кто мог знать, что предаст тот, на кого ни в жизни не подумаешь?

— А теперь он и на два шага к тебе не подойдет, малахольная! — бросила мне в лицо Аленка, пока остальные пугливо прятались за ее спину. Неужто думали, что и им я лица расцарапаю?

— Вопрос в другом, — я накрутила кончик косы на палец, намеренно растягивая слова, — пущу ли я его к себе хоть на десяток шагов? А если нет… К тебе ли он пойдет за утешением? К рябой Аленке?

Она мигом захлопнула рот. Напоминаний о том, что ее кожа покрыта маленькими рытвинками, Аленка не любила. И обычно я молчала, одергивая Ждану, когда той хотелось съязвить и отвесить очередную злую шутку. Но сегодня сил сдерживаться не осталось. Мало мне предательства двух самых близких людей, чужого белого хлеба на кухонном столе, холода, что поселился внутри, обжигая и разрушая то хорошее, что еще теплилось… Так теперь и эта деревенская соплежуйка будет меня осуждать⁈

— Ты… ты….

— Слов нема? Вот и помолчи.

И я развернулась к лесу. Видят боги, я не знала, где теперь смогу найти место для себя. Горло снова сдавило невидимой удавкой. Теперь мне не спрятаться от досужих домыслов ни у Богдана в мельнице, ни у Жданы в светлице. От отца тоже сочувствия ждать не приходится: с тех пор, как он похоронил мою мать, сердце его окончательно окаменело. Отдаст замуж в другую деревню, и дело с концом. И стану жить я в чужой стороне, пока Богдан приживается в доме старейшины. И мужу нелюбимому в ноги буду кланяться, пока любимый в глаза Ждане заглядывает…

Пальцы свело судорогой, и я поспешила покинуть площадь. Стоило только мне отойти подальше, как девки снова начали судачить. А на сердце, придавив своей тяжестью, упал огромный камень.

С Богданом мы познакомились еще в детстве. Его отец молол рожь да пшено на всю деревню, а я часто ходила с матерью на мельницу за мукой. Хлеб в доме нашем всегда любили. «Хлеб всему голова», — часто повторял отец, а я и не спорила. Тем более что там, на мельнице, жил веснушчатый мальчишка, чьи волосы цвета ржи вызывали желание потрепать его по макушке.

Однажды я так и сделала.

— Эй, ты чего! — он отшатнулся от моей ладони и выставил перед собой руки. В носу даже защипало об обиды, о чем я тут же ему сообщила.

— Почему ты от меня шарахаешься? Я только хотела… — и снова потянула руку к светлой макушке.

— Да отстань ты от меня! Ма-а-ам, — протяжно протянул он, поворачивая голову в сторону мельницы. Вот только я знала, что его мать сейчас у соседей, за молоком пошла. А потому в один прыжок преодолела расстояние между нами и зарылась пальцами в волосы. Они пахли солнцем и травами. Совсем как дом.

— Совсем блаженная.

Он продолжил бурчать, но попыток отстраниться больше не делал. И тогда я совсем осмелела.

— Меня Вета зовут, — произнесла я, приближая свое лицо к его, чтобы заглянуть в глаза. Они у него были странные: светлые, зелено-голубые, а по краям желтели маленькие крапинки. Словно солнечные зайчики поселились.

— Богдан. — важно ответил он, горделиво задирая к небу подбородок. От этого движения он чуть не свалился с пня, на котором сидел, и я расхохоталась. Тогда я еще умела громко смеяться. Это потом мама умерла, а отец сказал, что мой смех — это что-то неприличное. А в тот светлый день мама была еще жива, поэтому я чуть не надорвала живот, не сумев вовремя остановиться.

— Хлеба будешь? — спросил он совсем как взрослый, снисходительно поглядывая на то, как я стараюсь удержаться на ногах.

Мои глаза тут же загорелись.

— Буду!

— Белый, черный, свежий или сухариком? — он ковырялся пальцем в носу, но я смотрела на него как на героя. Шутка ли, у него есть хлеб, и он может им делиться. И никто ему не бурчит в спину, что дорогим трудом тот хлеб добывается.

— И черный, и белый, и всякий — я мысленно уже захлебывалась слюнями, позабыв, что вообще тут делаю. А потому совсем не заметила, как мать окликнула меня.

— Вета, иди, — Богдан толкнул меня кулачком в плечо, показывая пальцем на маму, ждущую меня у калитки. — Тебе пора.

Живот разочарованно заурчал, выдавая все мои чувства. Я снова осталась без хлеба.

Мама улыбнулась, взяв меня за руку, и даже не спросила, отчего мои глаза покраснели. А утром, выйдя из дома, я нашла под окнами завернутый в платок маленький кусочек уже зачерствевшего белого хлеба, какой видела только по праздникам. И тогда я поклялась самой себе, что обязательно выйду за Богдана замуж.

Глава 4

Сейчас

Я проснулась затемно. Горло саднило после вчерашней прогулки по лесу. Старость не щадит никого, вот и меня не пощадила. Стоило только немного промочить ноги, и одолел кашель.

В дверь постучали. Все внутри меня сжалось. Я знала, кто пришел.

— Вета, открой.

Ослабевшие пальцы выронили кочергу, и та с гулким стуком упала на пол, откатилась к самой двери.

— Вета, поговорить надо.

Я распахнула дверь, старательно пряча взгляд, но он то и