Я прикрыла ставни, погружая дом в полудрему. Завернулась в одеяло и легла на лавку поближе к печи. Огонь тихо потрескивал, наполняя теплом измученное тело. Слишком долгой была прошлая ночь. Слишком долгим был сегодняшний день. Я успела тысячу раз умереть и воскреснуть. Вот только от веры в дружбу и людей не осталось больше ничего.

Раздался тихий стук в дверь. Три удара, пауза, удар. Такие знакомые звуки, от которых я раньше сразу подскакивала с места, чтобы вылететь за дверь с распахнутыми объятиями. Но в этот раз я только подтянула сползающее одеяло и перевернулась на другой бок.

— Вета, открывай, я знаю, что ты дома!

Очередной стук в дверь не заставил себя ждать. Дверь всхлипнула под напором, но не поддалась. Я села на лавке, обхватив руками колени. В груди запекло от невыплаканных слез.

— Уходи, Ждана. Видеть тебя не могу.

Я произнесла эти слова еле слышно, но за дверью услышали. И через секунду прозвучал ответ:

— Я не уйду, пока ты не откроешь. Я не знаю, что с тобой происходит, но мне страшно за тебя. Я останусь тут, под окном. Замерзну, заболею и умру, но с места не сдвинусь.

«Умрешь ты, как же», — пронеслась в голове непрошенная мысль, и я испугалась того, сколько в ней было равнодушия и жестокости. Ждана, гордая Ждана стояла под моей дверью и просила впустить, а все внутри меня противилось даже мысли о том, что надо будет смотреть на нее, слушать ее и не мочь стереть из памяти рыжие волосы, намотанные на пальцы Богдана.

— Вета…

И тогда я заставила себя встать. Колени защипало, когда я попыталась выпрямиться, но я только сморщилась. Стоило открыть дверь, как Ждана ворвалась в избу, принося с собой вечернюю прохладу уходящего лета и запах свежего белого хлеба. Только дочь старейшины могла позволить себе каждый день есть белый хлеб. И это снова вызвало во мне волну раздражения.

— Ну и чего пришла?

Я скрестила руки на груди, уклоняясь от предательских объятий. Ждана прикрыла дверь, села напротив огня и уставилась на меня требовательным взглядом. Только богам ведомо, чего она хотела услышать. В моей душе больше не было для нее хороших слов, только жалящие до боли. Я хотела, чтобы ей было больно. Я хотела, чтобы она на себе почувствовала, каково это.

— Что с тобой? — она исподлобья посмотрела на меня. Из груди невольно вырвался смешок.

— Я видела вас, Ждана.

— И ты обиделась, что я ничего не рассказала? Глупая, — с облегчением выдохнула она, и глаза ее заискрились радостью. Я стояла, ничего не понимая. Я обличила ее ложь, я бросила ей в лицо ее предательство, а она смеется?

— Ты издеваешься надо мной?

Дыхание сперло, в носу защипало от подступающих слез, а уголок губ нервно пополз вверх.

— Вета, я бы рассказала тебе! Но потом, когда отец согласится принять от него сватов! — лихорадочно бормотала она, бросившись с лавки ко мне. — Ты же моя лучшая подруга, я бы не умолчала. Просто боялась счастье свое спугнуть. Тебе ли отца моего не знать!

Она продолжала говорить и говорить, а мне хотелось только заткнуть уши, чтобы не слышать ее речей.

Богдан. Богдан собирается свататься к ней. Это все, что я услышала.

— Вон. Из. Моего. Дома.

Слова сорвались с губ тяжело, будто дохлые тушки птиц с веток. Мои мысли сейчас могли нести только смерть. А я не желала уподобляться Ждане. Я не хотела нести ответственность за ее гибель.

— Вета… — она ахнула, но, наткнувшись на мое каменное лицо, шумно сглотнула и попятилась к порогу. — Да что с тобой⁈

— Просто уйди, пока я не убила тебя, прошу, — я из последних сил сцепила ладони, впиваясь ногтями в кожу. Еле сдерживалась, чтобы не зарычать. Я не волк, у меня не хватит сил сдержать гнев, останься она хоть на секунду дольше в моем доме. И зачем я только впустила ее?

— Вета, что ты такое…

Договорить она не успела. Сознание затмила белая пелена, на фоне которой снова и снова появлялась одна и та же картинка: мельница, рыжие волосы и руки под подолом рубахи. Пальцы напряглись и побелели. Сердце ухнуло вниз. Из глаз брызнули слезы, и я, схватив с печки кочергу, бросила ее в Ждану.

Не попала. Наверно, только это меня и спасло. Ждана посмотрела на меня как на чудовище и выбежала за дверь. А я и была чудовищем. Я стала им вчера.

* * *

— Вета, петухи давно пропели, — зычный отцовский голос неожиданно раздался над самым ухом. Утомленная событиями последних двух дней, я и не заметила, как уснула. Да так сильно, что и петухи мне не послужили помехой.

Я открыла глаза и потянулась. Странно, но мне больше не было тошно. Как будто разговор с подругой окончательно разорвал все те незримые связи между нами, которым был не один год. Я больше не верила ни одному ее слову. И от этого стало легко.

— Кашу будешь?

— Да разве от тебя дождешься, егоза? — шутливо нахмурился он. — Садись, хлеб с соленьями есть будем.

— Откуда у тебя хлеб? — с подозрением спросила я, потирая заспанные глаза.

— Старосте оленя подстреленного с охоты привез, вот он и отблагодарил.

Сон как рукой сняло. Хлеб выпал из моей руки. Он пах свежей выпечкой, пшеном и жаром русской печи, но все это не имело смысла, когда перед глазами стояло лицо Жданы. Я отодвинула кончиком пальца ломоть и стряхнула крошки с ладоней — быстро, брезгливо, словно не хлеб держала только что, а противное насекомое.

— Вета, ты что творишь⁈ — отец даже приподнялся над столом, а я, испугавшись, что его добродушное настроение испарится, быстро зашептала:

— Прости. Кушай сам, не хочу я. Ешь, отец, ешь. А я пойду за водой до колодца схожу, — брякнула я, забыв, что по воду ходит соседский парнишка. Но отец промолчал, только неодобрительно хмыкнул.

Я наспех расчесала волосы, заплела их в косу и, подпоясавшись красным кушаком, выскочила во двор.

* * *

На площади царила суматоха. Девки шушукались у колодца, пока