— Может, не будешь ехать к родителям сегодня? — предлагаю неожиданно для самой себя. — Останемся дома втроем, проведем день вместе, как семья?

Лицо Саши светлеет мгновенно, и улыбка, которая появляется на губах, настоящая, широкая, радостная.

— Правда? — переспрашивает он, словно не веря услышанному. — Ты уверена? Я думал, тебе нужен день одной, чтобы отдохнуть.

Качаю головой, и внутри разливается тепло, приятное и успокаивающее.

— Нет, хочу, чтобы мы были вместе сегодня. Сходим в парк, покатаем Тимура на качелях, купим мороженое, погуляем. Как нормальная семья.

Саша встает резко, обнимает меня снова, крепко, и целует в макушку нежно.

— Хорошо, — соглашается он радостно. — Тогда собираемся и идем. Погода отличная, солнце, тепло, идеальный день для прогулки.

И мы идем, втроем, семьей, которая чуть не разрушилась, но выстояла, потому что оба решили бороться, меняться, работать над отношениями вместо того, чтобы сдаться и разойтись по разным углам.

Глава 43

Месяцы проходят медленно, тягуче, наполненные маленькими победами и редкими откатами назад, когда депрессия напоминает о себе тяжелым днем, когда не могу встать с кровати, и Саша берет на себя все без вопросов и упреков. Таблетки работают стабильно, терапия продолжается еженедельно, и Анна Сергеевна говорит на очередном сеансе, что я делаю огромный прогресс, что могу гордиться собой.

Гордиться собой. Слова странные, непривычные, но постепенно начинаю понимать их смысл, когда смотрю на себя в зеркало и вижу женщину, которая не просто выжила, а научилась жить заново, по-другому, честнее и осознаннее.

К концу первого года после возвращения домой жизнь выстраивается в новый ритм, непохожий на тот, что был раньше. Саша работает меньше, приходит домой в семь вечера, а не в девять или десять, и проводит время с Тимуром, играет с ним в машинки, читает книжки перед сном, купает в ванной с пеной и резиновыми уточками. Я продолжаю терапию, хотя сеансы стали реже, раз в две недели вместо еженедельных, и дозировку таблеток снизили под контролем врача.

Возвращаюсь к себе медленно, по кусочкам собираю личность, которая растворилась в материнстве и депрессии. Записываюсь на курсы иностранного языка, потому что всегда хотела выучить французский, но откладывала, считая это несерьезным увлечением. Начинаю рисовать акварелью по вечерам, когда Тимур спит, и краски растекаются по бумаге яркими пятнами, складываются в абстрактные композиции, которые нравятся только мне, но этого достаточно.

Саша поддерживает каждое начинание, радуется каждому шагу, и в его глазах вижу гордость, когда показываю новую картину или рассказываю, что выучила десять новых слов на итальянском. Он тоже меняется, становится мягче, терпеливее, учится говорить о чувствах вместо того, чтобы прятать их за маской контроля и власти.

Однажды вечером, когда Тимур спит, и мы сидим на диване в гостиной, Саша поворачивается ко мне и говорит то, что давно висело в воздухе невысказанным.

— Юля, я хочу, чтобы мы попробовали снова, — произносит он тихо, и в голосе слышится волнение, неуверенность. — Не как раньше, а по-новому. Хочу ухаживать за тобой, как в начале отношений. Водить на свидания, дарить цветы, узнавать тебя заново, потому что понимаю, что не знаю, кто ты сейчас, после всего, через что прошла.

Внутри что-то трепещет от этих слов, и смотрю на мужа долго, изучаю знакомые черты лица, которые стали другими за год, более открытыми, честными.

— Хочешь ухаживать за женой, с которой живешь десять лет? — уточняю с легкой усмешкой, и в груди разливается что-то теплое, похожее на радость.

Саша кивает серьезно, берет мою руку в свою, и ладонь его теплая, большая, надежная.

— Именно так. Хочу снова влюбиться в тебя, узнать, какая ты стала, что тебе нравится, о чем мечтаешь. Хочу строить отношения с нуля, правильно, без ошибок прошлого.

И мы начинаем. Медленно, осторожно, будто подростки на первом свидании. Саша приглашает меня в ресторан, не тот, где случился скандал, а новый, уютный, с живой музыкой и свечами на столах. Мы разговариваем часами, и темы не заканчиваются, потому что действительно не знаем друг друга по-настоящему, узнавали только поверхностно за десять лет, не углубляясь в мысли, чувства, мечты.

Он дарит мне цветы каждую неделю. Не только пионы, но и другие, экспериментирует, смотрит на реакцию, запоминает, какие нравятся больше. Я учусь принимать заботу, не чувствуя вины за то, что кто-то тратит на меня время и силы, и это сложнее, чем кажется, потому что год депрессии научил считать себя обузой, не заслуживающей внимания.

Интимная близость возвращается постепенно, через несколько месяцев после того разговора, когда внутри накапливается достаточно доверия, чтобы открыться снова. Это непохоже на то, что было раньше, когда секс был механическим, обязательным, лишенным настоящей близости. Теперь это медленно, нежно, с вниманием к чувствам, желаниям, границам, и после Саша не отворачивается сразу ко сну, а обнимает, гладит по спине, целует в макушку, и в этих прикосновениях столько тепла, что хочется плакать от облегчения.

Проходит еще год, и депрессия отступает почти полностью, оставляя только редкие плохие дни, которые я научилась распознавать и переживать без паники. Таблетки отменяют под контролем врача, постепенно снижая дозу, и тело привыкает жить без химической поддержки, вырабатывает нужные вещества само.

Тимуру три года, он ходит в садик, болтает без умолку, задает миллион вопросов про устройство мира, и отвечать на них так интересно, что иногда сама узнаю что-то новое. Саша научился плести косички дочке... нет, стоп, у нас сын, поправляюсь внутренне, и улыбаюсь от этой оговорки, потому что она появилась не просто так.

Однажды вечером, когда мы лежим в постели после того, как Тимур наконец-то уснул после часа требований еще одной сказки, я поворачиваюсь к Саше и говорю то, о чем думаю последние недели.

— Саш, а ты хотел бы еще детей? — спрашиваю тихо, и сердце колотится от этого вопроса, потому что не знаю, как он отреагирует, не испугается ли перспективы снова проходить через то, что пережили с Тимуром.

Саша замирает, поворачивает голову, смотрит на меня внимательно, и в глазах читается удивление, осторожность.

— Ты спрашиваешь теоретически или хочешь еще ребенка? — уточняет он медленно, и голос звучит ровно, без паники, но с напряжением.

Внутри все сжимается от неуверенности, но заставляю себя быть честной, потому что мы договорились не скрывать желания и страхи.

— Хочу, — признаюсь тихо. — Но боюсь. Боюсь, что депрессия