Приватизированное общежитие находится в нижней части города, недалеко от ТЭЦ. Из труб валит белый дым, унылый промышленный пейзаж навевает тоску и ощущение безысходности. Или это все мои эмоции и само отношение к человеку, который здесь живет.

Оставляем машину вдоль дороги и не спеша идем по гололеду к дому. Вижу, что Данику тяжело, но он мужественно молчит, сносит мой очередной заскок. Вот он — настоящий друг.

Войдя во двор, осматриваемся. Мажу взглядом по четырехэтажным серым зданиям. Нам нужен третий подъезд. Навстречу, кряхтя, идут бабушки. Завидев нас шепчутся, мол, что за хлопцев занесло в их края. Неудивительно, ведь мы оба высокие, широкоплечие, одетые в черные пальто. Смотримся, наверное, как бандиты.

— Ищите кого? — спрашивает одна из них.

— Здравствуйте, бабуль, — улыбаюсь, стараюсь к себе расположить. — Преображенский здесь живет?

— Профессор? — переспрашивает другая, а мы с Даниалом переглядываемся.

— Почему профессор? — интересуется друг.

— Кличку ему друзья-алкаши дали. Как в “Собачьем сердце”. — брезгливо бросает. — Тьфу на него. Вот всю душу из нас вытряс.

— А, так стало быть, сосед. И как живет? — смотрю на бабулю в упор.

— Хреново живет, — вдруг отвечает старушка. — Бухает по-черному, дружков своих водит, баб всяких, таких же, как он. И что они там делают, на весь дом! А здесь дети живут! И матери-одиночки! Ой! Как белочка прибежит, на улицу несется, тут же во дворе может нагадить.

— В каком смысле? — не понимает Даник.

— Говна наложить, — встревает другая. — Недавно по-пьяни прямо на морозе вытащил хозяйство, и давай на снег мочиться.

Кривлюсь от подробностей бытия Гриши Преображенского. Действительно, хреново живет. — А что полицию не вызывали?

— Вызывали. Они его закрывают на несколько суток за хулиганство, он возвращается и по новой.

— А вы откудова? — щурится соседка. — С полиции? Или коллекторы?

— А мы из бюро добрых услуг, бабуль, — тяну уголок рта вверх. — Сейчас с профессором потолкуем, чтоб он больше не гадил.

— Потолкуй, — взмахивает рукой в белой пушистой перчатке. — Вот сделай доброе дело.

— Сделаем, бабуль.

Старушки показывают нам нужный подъезд и называют этаж. Встав у двери, стучу в нее кулаком несколько раз. Никто не открывает. Пробую еще раз и из соседней квартиры выглядывает испуганная женщина. Под ногами малыш болтается.

— Вы из полиции? Дома они, — говорит тихо. — Бухают снова. Всю ночь спать не давал.

— А полицию почему не вызвали? — спрашивает Даниал.

— Боюсь я, — шепчет осторожно. — Если узнает, что я вызвала, потом проходу не даст. Итак, зажимал меня на лестнице. Хорошо, бабушка с третьего этажа мимо проходила.

— Приставал получается?

— Ой, пристает. Я одна с двумя детьми, а он, — на дверь показывает, чуть не плачет, — как напьется, так лезет.

— Вы домой заходите, закройтесь. Если что мы постучим, — велю ей и она быстро слушается.

— Не учит жизнь профессора ничему, — качает головой Даник, а я продолжаю стучать.

Наконец, слышен шорох в квартире, и нам открывает опухшая женщина с бланшем под глазом и растрепанными волосами. Ей Богу, я такого давно не видел. В последний раз, наверное, в 90-е, когда у нас в селе сосед спился.

Обстановка, как в фильме ужасов. Ободранные обои, грязь, запах чего-то протухшего.

— Чё надо? — голос пропитый донельзя.

— Профессор дома?

— Гришка, — обернувшись через плечо, кричит баба. — К тебе эти опять… как их? Коллекторы.

Замечаем, что на кровати валяется тот самый Преображенский. Он едва поднимает голову и матерится:

— Сука, я же сказал, никому не открывать.

— Да пошел ты, — орет она ему в ответ. — Сам разбирайся, козлина.

С этими словами, она обходит нас, шатаясь, в очень узкой прихожей, хватает куртку с крючка на стене и так в тапках и выходит. И вновь мы Даниалом смотрит друг на друга и проходим в комнату. Убранство бедное, кухня в углу, стол, покосившиеся стулья, у противоположного окна — кровать, телевизор напротив, шкаф. Туалет отделен стеной у самого входа в комнату. Хотя сейчас это называют и квартирами. Квадратов двадцать, не больше. Подумать только, и этот человек в голодные 90-е жил в четырехкомнатной квартире, ездил на отцовской иномарке, даже бизнес его унаследовал.

А теперь сидит пьяный на несвежих простынях и смотрит на нас, как на инопланетян.

— Вы кто? — хриплым, таким же пропитым, как у его дамы, голосом спрашивает. — Видите же, ничего нет. Это вообще не долг.

— Долг? — пинаю носком ботинка пустую бутылки водки. — Есть у тебя, Гриша один долг. Заплатить надо.

Даниал стоит, опираясь одной рукой на трость. Я снимаю пальто и протягиваю ему. Ничего не должно мешать.

— Какой еще долг? — рожа у него просто ужасная, отекшая. — Не понимаю.

— Сейчас сука поймешь, — резко хватаю его за шкирку и тут же кулаком бью под дых.

Злость сорвалась с цепи, летит впереди здравого смысла, крушит все на своем пути. Два, три удара. Даю ему сплюнуть кровь на пол. Задыхается. Отпускаю его, а он падает на пол и руку к боку прижимает.

— За что, мужик? — скорчившись, бормочет.

Сажусь на корточки рядом с ним, в рожу его смотрю и думаю о том, что эта мразь может быть отцом Вероники и дедом Дианы; что он мою девочку…

— 95 год. Лиза. Подруга твоей сестры Яны. Ты закрыл ее в комнате вместе с другом Толей.

У него в голове, кажется, заработали шестеренки, вспоминает, о ком я вообще говорю.

— Белобрысая что ли? — мутные глаза проясняются на секунду. — И чё?

— Вспомнил, сука, — снова хватаю его за ворот засаленной рубашки и на этот раз бью по лицу несколько раз, даже не замечая, что его голова стала боксерской грушей в моих руках.

А после меня уже кроет, и когда Преображенский опять падает, в ход идут ноги. Если я не остановлюсь, то могу его до смерти забить. Где-то на краю сознания понимаю это, но прихожу в себя только, когда Даниал меня насильно за руку тянет назад.

— Хорош! Стоп, Игорь. Всё.

И только этот “стоп” возвращает меня в реальность.

Смотрю на гниль по ногами, отхожу к стене и сажусь на стул, тяжело дыша. Гришка по полу катается от боли. А мне хорошо. Преступно хорошо видеть его таким, знать, что он доживает свой век в нищете и никогда не поднимется, потому что тварь и слабак.

Он, его друг, семья разрушили жизнь моей Лизы. И мою тоже. У нас было бы все по-другому. Тридцать лет коту под хвост. Раньше было не с кого спросить. Теперь есть.

— Скажи спасибо, мразь, что я,