Всего пара шагов и я уже рядом, пытаюсь взять его за руку, но он не поддается.

— Игорь, дай посмотреть, — требую я. Он не сопротивляется, когда я все-таки хватаю его и беру его ладонь в свою. — Это что такое? Где ты поранился?

— Производственная травма, — короткая усмешка мне совсем не нравится.

— Где? На объекте? — допрашиваю его, пока разувается и раздевается. — Ты можешь мне нормально объяснить? Я весь день за тебя переживала. Ты не звонил, я думала, до сих пор на меня злишься.

— Я не злюсь, Лиз. Не злюсь.

И вдруг меня как обухом по голове ударило. А ведь это уже было в нашей далекой юности. Пришел ко мне также, только без повязки. Костяшки сбиты в кровь, фингал под глазом. Дрался с пацанами за честь школы. Я тогда обиделась на него, что вообще пошел, поддавшись стадному инстинкту. А он мне: “Да вы девчонки ничего не понимаете. Я за честь школы стоял, а не постоял бы с остальными, был бы как черт. А никто не хочет быть чертом”.

— Ты что подрался? — округлив глаза, поднимаю их к нему.

— Не совсем. Пойдем, поговорим.

Игорь берет меня за руку и ведет на кухню. Я послушно следую за ним, сажусь за стол, он располагается напротив меня и складывает пальцы в замок перед собой. Не могу отвести взгляд от бинта. Не моргаю даже и не дышу.

— Что случилось, можешь мне, наконец, объяснить?

Пару мгновений молчит, смотрит на свои руки, затем мажет по мне взглядом, в котором помимо любви плещется сожаление и ярость. Я помню этот взор — точно как в первую нашу встречу после долгой разлуки, когда он был уверен, что я предала его и сбежала с другим.

— Я нашел их, Лиз, — хриплый голос заставляет вздрогнуть.

— Кого?

— Тех, кто это с тобой сделал. Нашел Яну, Гришу, Толика.

— Зачем? — тяну я взволнованно и, упершись локтем в стол, накрываю лоб ладонью.

— Хотел узнать, как живут те, кто тебя обидел.

— Зачем? — повторяю я отчаянно, жестикулируя. — Зачем так рисковать? Я поэтому не хотела говорить, ты не знаешь этих людей! Это страшные, беспринципные сволочи, — меня уже несет, а он все пытается остановить, но я завожусь. — А если они тебе что-то сделают! Боже! А если они найдут меня и Нику и расскажут ей? Поэтому я не хотела знать.

— Я хотел. И знаешь, я доволен увиденным, — усмехается горько и дергает шеей. — Я очень доволен.

Накрывает широкой ладонью ту, что перевязана и у меня все в голове складывается.

— Кого ты избил?

— Преображенского.

— Боже мой! Он теперь заявит! Что ты наделал? У него связи!

— Нет у него ничего! Никаких связей. Он в больнице, но полиция ищет коллекторов. Или делает вид, что ищет, — ухмыляется. — Знаешь, никому не хочется заниматься вонючим алкашом, к которому периодически в гости приходит белочка и он ссыт и срет прямо во дворе. Даже в мороз.

— Господи, — закрываю глаза, прикладываю соединенные в молитвенном жесте ладони к губам. — Это Преображенский таким стал?

— Да. Еще в нулевых он проиграл в казино все: бизнес, квартиру, машину. Они с матерью переехали в маленькую квартирку в общаге, где она умерла. А Гришка живее всех живых. Бухает, соседям житья не дает. Короче, опух, опустился, там ничего человеческого не осталось.

— А его и не было, — зло цежу я, замечая неожиданно, как мне приятно это слушать. Во мне нет ни капли сострадания. — Дальше. Ты же сказал, что всех нашел.

— Толик Колпаков сидит в тюрьме с 2012. Двойное убийство. Застал жену с любовником, застрелил обоих. А был при погонах: замначальника отдела по борьбе с наркотиками. Теперь вот на зоне. Дядька его, который тебе угрожал, тоже сдох.

Молчу, вспоминаю этого Толика, чью фамилию я даже не знала. Перед глазами яркими короткими вспышками проносятся картинки, как он валит меня на стол, тянет за волосы, а я захлебываюсь слезами. Потом опускает на пол и требует, чтобы рот открыла.

Не жалко. Ни капли. Пусть сгниет в тюрьме. А лучше — пусть его опустят там. Вот также сзади, как и он меня тогда.

Я жестокий человек? Наверное, да. За столько лет я не смогла отпустить. Я ненавижу их, и сейчас я очень рада слышать, что случилось с каждым. И я теперь понимаю Игоря и его мотивы. Я ведь не хотела знать, а сейчас мне будто дышать становится все легче и легче. Не “будто” даже, а реально.

— И еще мы нашли Яну. Вернее, с нее-то все началось. Сначала с ней поговорили, потом остальных искали, — рассказывает Игорь.

— Что с ней?

— Она уехала в Польшу в 96-м. Вышла замуж за местного, родила дочь. Несколько лет назад муж и дочь погибли в автокатастрофе. Сейчас Яна живет одна. В страну приезжала только на похороны отца и матери, с братом не общается.

Мне нужно время, чтобы переварить эту информацию. Дочь. У нее погибли дочь и муж. Яна осталась одна. Какая страшная судьба. Ведь у меня тоже дочь, и я, как мать, могу понять ее боль.

Яна ничего не смогла бы сделать тогда. Она стучалась в дверь, пыталась открыть, спасти меня, но Толик запер ее в ванной. Все, что я помню потом, так это, как она переодела меня и довезла до общежития.

Но он сделала непростительное: рассказала матери об Игоре все, что знала. Благодаря ей они узнали, как на меня можно надавить. Имя, фамилия, название военгородка. Он дала им всю информацию. Знаю, у нее не было выбора, но мне от этого не легче.

— Она хочет с тобой поговорить по видеосвязи, — слова Игоря доходят до меня с опозданием. — Как я понял, она стала очень верующей и, наверное, замаливает грехи.

— Я не могу пока, — отвечаю тихо. — Не могу смотреть на нее. Мне ее жаль по-человечески. Но я не могу.

— Не можешь, значит, не надо.

Уголки его губ дрожат, лицо уставшее и такое родное, что за ребрами все горит и волнуется. Он меня понимает. Он — единственный, кто меня понимал и понимает, терпит и принимает всех моих демонов, все мои изъяны. Я не знаю, чем заслужила эту новую встречу и счастье быть с ним.

Я молча встаю и подхожу к нему вплотную. Он поворачивается, обнимает меня за талию и, уткнувшись носом в живот, шумно втягивает воздух. Нежность и любовь к этому сложному мужчине затапливает сердце, выходит за его границы и разливается по