Тимур замечает меня спустя секунду. Сначала просто смотрит, моргает часто, будто пытается сфокусироваться. Потом лобик морщится, рот приоткрывается, и звук, которого боюсь и жду одновременно, рвётся наружу:

— Ма-ма?

Голос хриплый, удивленный, словно он не уверен, имеет ли право так меня назвать. Я глотаю воздух рваным вдохом, горло моментально сжимается, глаза заливает горячая влага. Моргание не помогает, слёзы всё равно прорываются, скатываются по коже обжигающими дорожками.

— Тимка… — шепчу почти беззвучно, делаю ещё шаг, плечи сами тянутся вперед, руки поднимаются, как у утопающего к воздуху. — Солнышко моё…

Саша медленно опускает Тимура на землю. Делает это аккуратно, будто нехотя, словно боится отпустить. Малыш не раздумывает ни секунды. Подошвы его маленьких ботиночек шлёпают по резиновому покрытию площадки, ручки тянутся ко мне. Через секунду он врезается в мои ноги, цепляется за колени так, что я чуть не падаю.

Опускаюсь на корточки, обнимаю его так крепко, что боюсь задушить. Но остановиться не могу. Прижимаю к себе, вдыхаю знакомый до боли запах кожи и детского порошка, целую в макушку, щеки, нос, лоб. Слёзы капают ему на волосы, на шапку, на куртку, оставляют мокрые пятна, но стирать их не собираюсь. Каждый поцелуй как попытка наверстать месяц разлуки, втиснуть в одну минуту все неданные за это время объятия.

В груди что-то ломается со слышимым внутренним хрустом. Падает, рассыпается на осколки, но на место проваливающейся пустоты приходит не темнота, к которой привыкла за этот год, а яркая, режущая боль. Живая. Настоящая.

— Мама, — Тимур повторяет уже увереннее, прижимаясь щекой к моей шее, цепляется пальцами за ворот куртки. Тело ребёнка горячее, плотное, ощутимое. Не сон. Не галлюцинация. Ощущаю каждое его движение кожей, мышцами, костями. Плечи дрожат мелкой судорогой, и только теперь понимаю, как сильно замёрзла за этот месяц внутри.

— Привет, малыш, — выдыхаю в его волосы, голос срывается, но я даже не пытаюсь его выровнять. — Мамочка здесь. Мамочка… вернулась.

Слово режет слух. Оно звучит слишком окончательно, хотя сама не знаю, вернулась ли окончательно или просто вышла из эскалации на соседней станции посмотреть, что осталось.

Чувствую, как чей-то взгляд буквально прожигает затылок. Поднимаю глаза. Саша стоит там же, на расстоянии трёх шагов. Руки скрещены на груди, пальцы сжаты в кулаки так, что костяшки побелели. Скулы напряжены, под кожей перекатываются желваки. Губы сжаты в узкую линию. Взгляд тяжёлый, темный, как перед грозой.

— Ты решила появиться, — произносит он медленно, без приветствия, без вопросов, без как ты. — Наконец-то.

В каждом слове слышу не только раздражение, но и усталость. Глухую, вязкую, ту, которая зажигает тени под глазами и сутулит спину в тридцать восемь, как у старика.

Встаю, удерживая Тимура на руках. Он обвивает меня ножками, прижимается всем телом, зарывается лицом в шею, словно боится, что исчезну снова, если посмотрит в сторону. Вес ребёнка тянет вниз, спина ноет, но отпускать не собираюсь.

— Да, — отвечаю тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Речь отдаётся вибрацией в грудной клетке, каждое слово как шаг по льду — осторожный, выверенный. — Решила.

Пауза растягивается, воздух между нами густеет, становится вязким, почти осязаемым. Дышать тяжело — не от холода, от углекислого коктейля из вины, обиды, злости и… чего-то ещё, от чего тошнит. Страх? Надежда? Оба.

Саша делает шаг ко мне, сокращая дистанцию до метра. Такой близости достаточно, чтобы почувствовать его запах: одеколон, ткань, смешанная с легким кислым ароматом бессонных ночей и чужих рук, укачивающих ребёнка. Такое сочетание раньше ассоциировалось с домом. Сейчас сжимает желудок спазмом.

— Целый месяц, — он смотрит прямо, не моргая, будто хочет просверлить дыру в черепе и вытащить ответы голыми руками. — Тридцать один день. Ноль звонков. Ноль сообщений. Ноль попыток увидеть сына. Просто исчезла. Бросила.

Бросила. Слово бьёт, как пощёчина. Горячая, хлесткая. Пальцы цепляются крепче за ткань Тимуриной куртки, чтобы не разжать руки в ответ.

— Я не… — язык спотыкается. Вдох. Выдох. — Я болею, Саш.

Глава 30

Он фыркает, ирония режет уши.

— Да, я заметил, — губы искривляются в резкой, неприятной усмешке. — Болезнь такая, да? Называется обиделась и ушла к подруге.

В висках шумит, кровь приливает к лицу, кожу словно обжигает изнутри.

— Не к подруге, — говорю спокойнее, чем ожидала от себя. — К себе. Впервые за много лет.

Саша хмурится, морщинка между бровями углубляется.

— Что это вообще значит, Юля? — в голосе раздражение и непонимание. — Что за загадки?

Отвожу взгляд на секунду, чтобы вдохнуть, собрать в одну кучку слова, которые крутились в голове всю ночь перед этой встречей. Всё тело как натянутая струна — малейшее неверное движение, и она лопнет, хлестнёт по живому.

— Послеродовая депрессия, — произношу медленно, отчётливо, смотря ему прямо в глаза, будто проверяю, попадут ли слова в цель. — Официальный диагноз. Врач. Лекарства. Терапия. Не обиделась, не истерю, а болею. Понимаешь?

Он опускает взгляд на секунду, как будто обдумывает сказанное. По лицу ничего не считываю. Привычная броня, годами отточенная на переговорах. Только пальцы на предплечьях впиваются сильнее.

— Хочешь сказать, — голос становится тише, более опасным, — Что твоё исчезновение это… лечение?

— Моё исчезновение, — делаю акцент, поднимая подбородок, — Это попытка не утонуть окончательно. Попытка признать, что я не железная. Что не справляюсь. Что если бы осталась там, дома, еще немного, то случилось бы что-то очень плохое. Для меня. Для Тимура. Для всех.

Саша резко выдыхает, последний аргумент задевает.

— Для Тимура, — повторяет он, будто пробует слово на вкус, и в глазах мелькает боль, быстрая, но настоящая. — Ты серьёзно считаешь, что для него лучше месяц без матери?

Сжимаюсь изнутри от этого удара. Вина вцепляется когтями в диафрагму, дергает вниз. Перехватывает дыхание.

Тимур шевелится, отстраняется чуть, заглядывает мне в лицо, трогает пальчиком мокрую щеку.

— Ма, плак? — спрашивает жалобно, с тем раздирающим простодушием, от которого хочется выть.

Силиться улыбнуться. Вытираю слёзы тыльной стороной ладони, целую его ладошку.

— Нет, солнышко, уже нет. Всё хорошо.

Ложу. Пока лгу. Но ради его спокойствия готова на это.

Поднимаю глаза на Сашу.

— Для него лучше живая мать, — произношу медленно, — Чем мать, которая однажды не встанет с кровати. Или… встанет и выйдет в окно.

Муж вздрагивает. Лицо бледнеет, как будто я врезала кулаком в живот. Взгляд соскальзывает на секунду куда-то мимо, в пустоту, будто там пытается найти опору.

— Не драматизируй, — выдавливает наконец, но звук получается глухим, как будто голос идет откуда-то из глубины грудной клетки, сквозь бетон.

— Это не драма, — качаю