— Да ну… — усомнилась пленница, вперив в меня недоверчивый взгляд. — Быть не может!..

— Почему? — снова удивился я.

Причём удивился совершенно искренне. В нашей деревне все до единого умели считать, читать и писать. Да и говорили довольно грамотно.

— Потому что я видела деревенских! — гордо заявила мне пленница. — Они все очень глупые!

— Как тебя зовут? — спросил я, а затем опомнился и представился сам: — Я — Ишер! И это, как видишь, очень простецкое имя.

— Я… Зови меня Меоли! — от моего внимания не ускользнула заминка, и это снова навело на мысль о том, что моя пленница весьма и весьма необычна. — Видишь! Я тоже могу представиться простым именем!

— Вообще-то, Меоли, я тебе не врал, — как можно искреннее ответил я. — Меня родители назвали Ишером. Так меня и звали всю жизнь.

Над лагерем снова воцарилось молчание. Пленница то ли задумалась, то ли зачем-то обиделась. Впрочем, мне было глубоко всё равно. Я любил тишину. Всегда любил. Особенно ночную. Когда над тобой раскидывается бездонное чёрное небо. А вокруг шуршит песок, перекатываемый ветром, и что-то неприятно поскрипывает в темноте…

— Какая же гадость эти сухие пайки! — заканючила после очередного прожёванного куска Меоли. — Зубы можно сломать!..

— Я же говорил, в пустыню не возьмёшь хорошую еду… — спокойно пожал я плечами. — Если, конечно, у тебя нет хладоящика или защитного мешка. Но они дорогие. А без них здесь еда портится. Сухари и пайки — всё, что остаётся. Потерпи ещё чуть-чуть.

— А почему ты не связал мне руки? — вдруг сменила тему пленница. — Я ведь могу сбежать!

И с полным достоинства видом покивала головой.

— А куда? — я посмотрел на неё даже с некоторым интересом.

— Ну… — девушка заозиралась, а потом уверенно выбрала, видимо, первое попавшееся направление: — Туда!

— Беги! — щедро разрешил я.

— Что, отпускаешь? — жутко удивилась Меоли.

— Ага, — я кивнул.

— Почему? — кажется, она уже что-то заподозрила насчёт моего чувства юмора.

— Там впереди на многие сотни переходов ничего нет, — спокойно пояснил я ей. — Но если по-настоящему собираешься бежать, то лучше беги во-о-он туда!..

— Это почему? — глаза у девушки стали большие-большие.

— Там ближайшее поселение. Называется Золотая Вода. И до него примерно день пути, — объяснил я. — В любом другом направлении тебе не хватит припасов. Даже если ограбишь меня.

А ещё я, дорогая Меоли, тоже туда приеду и снова тебя поймаю. Но этого я, конечно, добавлять не стал.

— Золотая Вода! — девушка передёрнула плечами. — Какое громкое название для местечка в пустыне!..

— Там колодец в две сотни скачков глубиной, — ответил я. — Пока спустишься, пока поднимешься с ведром, вода и в самом деле станет золотой. Уж поверь! А теперь помолчи, пожалуйста…

— Почему? — пленница даже нахохлилась от обиды.

Удивительно, как быстро к ней вернулись самообладание и апломб. Я всё ждал, когда это случится. Девушка явно была из очень богатой семьи. И апломб, вечный спутник тех, кто, забравшись на вершину человеческой пирамиды, поплёвывает вниз, обязан был проявиться, когда она, наконец, придёт в себя.

Но я на выкрутасы Меоли не повёлся. Только приложил кончики пальцев к губам. К моему удивлению, девушка послушалась. И даже попыталась сама хоть что-нибудь услышать в шуме ночного ветра. Вот только куда ей…

Ветер в пустыне дует дважды. Утром и вечером. И каждый раз это сильный ветер. Такой, что двигает миллионы песчинок, а те лишь добавляют шума. Вычленить что-то в этой мелодии может лишь человек с очень хорошим слухом. Ну или тот, кто научился слышать определённые звуки, чтобы здесь, в песках, выжить.

Я научился. За Долгую Осаду заставил себя. И сейчас, в ночной тишине, под шум ветра, я снова услышал тихое то ли поскрипывание, то ли поскуливание. Значит, недавно я не ослышался. Ошибки быть не могло.

Слишком хорошо я знал эти звуки. И то, что за ними последует. Но всё равно не с первого раза отреагировал.

Просто не верил, что могу их снова услышать. А может, не хотел верить.

А вот у мозга была простая задача — спасти тело. И скрещённые ноги начали распрямляться ещё до того, как я осознал услышанное.

Уютное гнёздышко на моём плаще с тихим шелестом покинул топорик. Топор — это, кстати, на мой взгляд, самое полезное оружие. Бьёшь одной стороной — режет и рубит. Бьёшь другой — дробит кости. А если ткнуть — шип на конце пробьёт любую броню. В общем, и мясо можно порубить, и растения, и врагов. Незаменимая вещь, однако.

Но не успел я даже до конца встать, а в круг света от костра вошёл гухул. Создание пустынного Дикого Шёпота. Пародия на ожившего человеческого мертвеца. Тело, захваченное духами тьмы и отчаяния. Его кости сшивают колдовские сухожилия. Им двигают наращённые волшбой мышцы. А туловище покрывает крепкая нашёптанная броня.

И всё же в основе труп. Самый настоящий человеческий труп. Если он хорошо сохранился, то даже помнит многое из того, что знал живой человек. А вот такой увалень, что явился к нашему костру, не помнит уже ничего.

Он умер тысячи лет назад. Его тело давно превратилось в прах или мумифицировалось. Его уже невозможно взять и поднять за счёт шепота. Если речь не о Диком Шёпоте, конечно…

И всё же, чтобы появились гухулы — нужен человек. Тот, кто пробудит страшную волшбу Вечных Песков, кто заставит магию мира менять иссохший труп, даруя ему подобие жизни.

И этот человек, тёмный шептун, платит за пробуждение монстров кровью тысяч других людей.

— А-а-а-а! — вскрикнула Меоли, при виде гухула в ужасе прикрывшись руками.

И её вскрик заставил меня действовать, на ходу вспоминая всё, что я знал про этих тварей. А знал я достаточно, чтобы понимать: у меня есть всего пара секунд. Потому что гухулы, выскакивая на свет, слепнут. А потом зрение у них привыкает, и они становятся очень опасными: быстрыми, смертоносными и злыми.

А ещё я знал, что их бесполезно бить, рубить и резать. Боли они не чувствуют, а ранения им не мешают, если только совсем конечность не отрубить. Их уязвимым местом всегда была голова, где в жидкости, одновременно заменявшей ликвор и кровь, плавало то, что когда-то было мозгами.

Именно туда стоило бить, чтобы надёжно вывести гухула из игры.

Бронзовое лезвие свистнуло, рассекая в свете костра ночную тьму. Острый боёк на обухе врезался в голову гухула, обеспечивая ему сотрясение и растерянность. А мой топор, уже двигаясь дальше, описал петлю и рубанул врага второй раз, по шее.

Но так просто я, конечно, победить не мог.