В те времена в Иудее родить сына – значит обессмертить свое имя. Имена женщин Библии – не пустой звук. Рисунки, под которыми стоит имя Рахили, не изглаживаются из памяти. Запечатлев очарование дочери Лавана, Шагал сделал из ее имени легенду. Когда художник называет имя кого-то из своих персонажей, нам кажется, что это имя придумано и дано только сейчас. Я разглядываю его альбом, как альбом имен. Когда читаешь библейский текст, имена порой кажутся простым нагромождением слогов. Мы думаем, что знаем человека, потому что произносим его имя по слогам. Нас завораживает волшебная греза звучности. Если у человека слова могут пробуждать грезы, какая роскошь женственности открывается ему, когда он слышит имя Рахиль!

Рахиль! Рахиль! Какая услада для слуха! И вот Шагал превратил ее в усладу для глаз. Знаменитые имена у художника становятся живыми существами.

Но если я полностью отдамся флюидам женственности, которые исходят от женщин Шагала, то забуду о пророках. Поэтому сейчас я хочу увидеть – и, с помощью Шагала, увидеть лучше, чем раньше, – великие образы библейских провидцев.

VII

И снова, как в предыдущий раз, я перескакиваю через страницы, чтобы добраться до главного. Можно ли устоять перед искушением немедленно увидеть, как Шагал представляет себе Иова, Даниила, Иону?

Первая страница, посвященная Иову, показывает его в несчастье[72]. Но в своем несчастье он хотя бы один. Я вижу просто несчастного человека, и он не вызывает у меня прилив жалости. Я не протестую против его беды.

Гораздо больнее для меня видеть следующую страницу, на которой несчастного Иова искушает Сатана[73]. Этот Сатана – весельчак, Сатана с оттопыренным брюхом, Сатана с лицом современного человека на мгновение вызывает у меня смех. Но я тут же спохватываюсь и ругаю себя за то, что рассмеялся. На этой странице художник задумывается о противоречивой сущности иронии. Что она такое – игра или проявление жестокости? Достаточно ли умен Сатана, чтобы надеяться ввести в искушение пророка?

Но Иов непоколебим. В своем несчастье он остается задумчивым и спокойным. Когда он молится, то делает это удивительно мягко, без горячности. Художник, иллюстрирующий Книгу Иова, заставляет нас всей душой ощутить моменты кроткого смирения[74].

Резкий контраст с иллюстрациями к Книге Иова, проникнутыми духом непротивления, являет черный лик Екклесиаста[75]. На этой странице мы видим всё, что характерно для Шагала. Шагаловская птица здесь выглядит как светило размером с лунный серп. Быть может, она несет скрижали завета? От профиля пророка на нас веет печалью его легендарных изречений.

VIII

Мы переворачиваем страницу, чтобы вновь ожить, слушая Песнь песней[76]. Здесь Шагал в своей стихии, ибо он снова показывает нам мир, украшенный присутствием женщин. На мой взгляд, эти литографии свидетельствуют о постоянном расширении женского мира. Судьба мира – создавать женщин. Разве женщина не рождается, например, из грациозных игр ветра в ветвях вот этого дерева?[77] Разве на этой гигантской пальмовой ветви не раскинулась женщина, белокожая, пышнотелая?[78] Похоже, начался отсчет мгновений рая. Услышав этот сигнал обретенного счастья, Шагал рисует прекрасные тела, слившиеся в объятии, головы в коронах, целующиеся с красивыми девушками; прекрасные белоснежные фигуры являются, чтобы осветить вечернее небо, чтобы изведать экстаз полета вместе с птицами счастья[79].

IX

Пробудившись от несказанных радостей, которые он испытал при иллюстрировании Песни песней, Шагал пережил кошмар Валтасара.

Пир заканчивается. Пирующие пили из священных сосудов, похищенных из «дома Божия в Иерусалиме»[80]. Но в разгар этого святотатства появляется кисть человеческой руки без тела и пишет на стене: «Мене, Текел, Фарес»[81]. Вскоре Даниил истолкует это чудо[82]. Но Шагал хотел показать нам момент ужаса. Ужасом охвачены даже пальцы вавилонского царя. Дрожь пробрала его до костей. Разве не говорится в Библии, что «колени царя бились одно о другое»?[83] По лицу Валтасара видно, что он переживает огромное душевное потрясение. Итак, предсказание низвергло владыку мира. Значит, вещие слова сами по себе, без участия человеческого сердца могут управлять силами вселенной. Надпись на стене меняет ход истории. Всего на двух страницах Шагал рассказал нам о крутом повороте в судьбе Израиля.

X

Но все эти царские горести не слишком будоражат мое воображение. Я нетерпеливый читатель и хочу поскорее добраться до обители моих самых заветных грез. Сколько раз, с тех пор как книга Шагала у меня в комнате, внутри этого маленького китового чрева, где боковые поверхности уставлены книгами, я подпитывал мои грезы изображениями Ионы![84]

Шагал не пытается быть умнее легенды. Перед нами самая настоящая рыба, иногда по размеру она меньше пророка, а иногда уже принялась переваривать несчастную жертву кораблекрушения! Такова прихоть грезы, которая порой совершенно не считается с правдоподобием, оперируя диалектикой содержащего и содержимого! Разве море само по себе не гигантская рыба? Иона действительно ввергнут в пучину вод. В первую же бурю водный мир поглощает пророка: «Объяли меня воды до души моей; бездна заключила меня; морскою травою обвита была голова моя» (Книга Ионы. II, 6). Но из глубины этой морской гробницы, из глубины живой могилы, которую представляет собой поглотившая его рыба, Иона молится Господу. Чрево кита превращается в часовню.

После этого настает момент, когда Иона покидает мир чешуи, и его выбрасывает на песчаный пляж. Иона возвращается к людям. Начинается его судьба пророка, и Шагал показывает, как он бежит в Ниневию, чтобы принести туда слово Божие[85].

Прочитав четыре главы из Библии, чтобы привязать рисунки Шагала к тексту, я снова гляжу на лицо Ионы. Не знаю, есть ли на нем печать подвигов, которые совершил человек, потерпевший кораблекрушение. Но это лицо говорит со мной, глаза смотрят на меня. Для меня Иона – одна из величайших фигур этой книги. Но сколько здесь еще других лиц, которые притягивают меня! Я без конца перехожу от Ионы к Даниилу, он Даниила к Ионе. Голова Даниила лежит на подушке, ему только что приснился сон[86]. Но ведь и пророк Иона тоже очнулся от страшного сна, не так ли? И разве мы сами никогда не видим во сне, как нечто поглощает нас? Разве рисунок великого художника не может пробудить в нас силу сновидений, создательницу древнейших легенд? Тут мы переносимся в область, находящуюся за пределами живописи. Мы вначале улыбаемся,